Призрак

      — Вот сука! — довести разговор с сотрудником прокуратуры до конца, не сжав телефон до треска хрупких деталей в ладони, стоило больших усилий. Теперь ярость возвращая долги, захватывает блондина с удвоенной силой, — Блядь! — Глеб вскакивает, швыряя трубку на диван.       Страх и гнев — две маски единого чувства беспомощности. Одно, порождая другое, плещется и множится, захлёстывает через край. Поглотив мысли Голубина, порабощает его действия. Порыв разнести студию без оглядки на стоимость оборудования выворачивает наизнанку. Глеб мечется, размашистыми шагами рассекая воздух. Глаза хищно цепляются за мебель. Пнув журнальный столик, парень с наслаждением впитывает звон разрушения пары упавших на пол стаканов. Только от этого не легчает. В поваленный набок стол прилетает еще один удар, и тот оглушительно летит плашмя. Осколки разбитой стеклянной крышки с треском рассыпаются по помещению.       Парни, до этого застывшие в молчаливом ожидании, нервно переглядываются. Фара никогда не отличался выдержкой, но мебель после его импульсивных выходок менять еще не приходилось. Глеб уже двигается к следующей цели, когда Девятый перехватывает руки старшего сзади. Давний опыт работы в охране вовремя спасает ни в чем не повинную этажерку от участи быть опрокинутой. Голубин уходит в протест — сильными рывками обманчиво тощего тела пытается высвободиться, недовольно матерясь и оглядываясь на коллегу.       — Мужик, остынь! — прыткость и настойчивость скоро выматывают Колю, и он решает применить дипломатию.       — Колян, пусти, блять, пока сам не пострадал. Я тебе серьезно говорю! Не лезь!       — А не то что? Въебешь мне? — парень разворачивает Голубина лицом к себе, крепко удерживая за плечи. Заглядывает прямиком в сузившиеся от злобы зрачки, надеясь извлечь из шторма внутри блондинистой головы хоть каплю здравого сознания, — Давай, вперед, если тебе от этого полегчает! — рэпер идет ва-банк, освобождая Глеба из хватки. Полная свобода действий — этого он хотел? Проступившая желчь искажает раскрасневшееся лицо настолько, что Девятый успевает пожалеть о своем решении. На секунду ему кажется, что Голубин и вправду вот-вот зарядит ему по виску, не моргнув.       — Да пошли вы! — блондин разрывает зрительный контакт, переводя взгляд на Вадима, теперь стоящего позади Коли в полной готовности на случай катастрофы выручить товарища, — Со своей студией! С прокуратурой! С лицемерными мразями! Нахуй! — Голубин, развернувшись на пятках, с психами собирает свои вещи по комнате. Монолог завершает громкий хлопок увесистой двери.       — Не убий, — в спину парня летит насмешливое наставление Брайта. Измотавшийся Тридцать Девятый трет лицо, посмеиваясь.       Глеб обнаруживает себя у подъезда, высмаливающим черт знает какую по счету сигарету. Правый кулак саднит после недавнего столкновения со штукатуренной стеной, и это единственное, что не дает с головой уйти в руминацию, заземляя через яркость физических ощущений. Память воспроизводит злополучный звонок снова и снова. «Младший лейтенант Свиридов. Просьба явиться на участок для дачи показаний по поводу инцидента с гражданкой Фоминой Августиной Степановной». Какую игру затеяла эта сука? Это он и торопится выяснить, запрыгивая внутрь своего Мерседеса.       Девичья самонадеянность порядком веселит. Тина и вправду думала, что, прикрывшись бравадой монашеской скромности и уступчивости, сможет так просто его слить ради достижения своих целей законным путем? Только вот глупо втихомолку конфликтовать с человеком, который точно знает, где её найти. Цена диалога — 15 минут неспешной езды от студии, неприлично короткие для масштабов огромной столицы.       Вождение — твердость кожаного руля под пальцами, преданное урчание родного мотора и вынужденный фокус внимания на дороге, — охлаждают пыл парня ровно настолько, чтобы устранить жажду кого-нибудь покалечить, сохраняя настрой предельно боевым. С трудом отыскав место на забитой парковке, Глеб мгновенно направляется внутрь. Каждая частичка этой больницы таит в себе флешбэк. Промедления грозят воспоминаниями — о том, как ему страшно; о том, как ей больно; о том, как он сожалеет. Он не даст ничему размягчить свою корку.       — Здравствуйте, — отстояв небольшую очередь у регистратуры, Голубин обращается к дежурной медсестре, — Напомните, пожалуйста, Фомина в какой палате находится?       — Молодой человек, посещение с трех до семи.       — Поймите, это очень важно и очень срочно, — парень достает бумажник почти рефлекторно. Безусловность уровня собак Павлова. Хочешь чего-то от белых халатов — готовь кошелек. Тысячная купюра ложится на стойку, и Глеб повторяет снова, — Очень.       — Ладно, — нехотя тянет женщина, алчно утягивая купюру под стол. Сквозь спущенные на кончик носа очки просматривает записи журнала регистрации. Водит зрачками по каждой строчке, и, вздохнув, переворачивает страницу, — Так выписали её уже. Позавчера.       Услышанная новость в крах разрушает намеченные планы, а заодно и настроение Голубина, но он не теряется: — А номерок мне можете её продиктовать?       Женщина смеряет его надменным взглядом — прикидывает, чего будет стоить ввязаться в такую авантюру.       — Пишите, — наконец сдается, опуская взор в документы.       Глеб резво набирает за ней цифры, и сразу нажимает кнопку вызова. Приложив телефон к уху, молча кивает женщине и разворачивается к выходу. Ответ он получает мгновенно. Только это не Тина — механический женский голос без эмоций чеканит: «Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети» . Блять.       — Извините, а ошибки быть не может? — рэпер бестактно прерывает разговор со следующим посетителем. Медсестра, недовольно поглядывая на Голубина, цедит номер сквозь зубы еще раз. Глеб обнадежено хмурится в экран, но так и не находит ошибки, отчего громко цокает, не сумев скрыть раздражения.       — Теперь все? — от профессионального равнодушия в исподлобном взгляде на лице женщины собираются морщины.       — А адрес её вы случайно знать не можете? — спрашивает Голубин с той неоднозначностью тона, чтобы в голосе обязательно слышались деньги.       — Вообще-то не имеем права, — вздыхает, отслеживая траекторию тонких пальцев к бумажнику, — Но раз вам так нужно, — женщина отправляет очередную купюру к себе, и берется искать нужные сведения в базе данных компьютера, — Записывайте.       Глебовы губы плывут в довольной улыбке. Приятно, когда никакая сука не берется разрушить избитые порядки. Как день и ночь — «купи-продай».       — Что-то не так? — закончив диктовать и сверившись для надежности, переспрашивает медсестра, увидев, как только что радостное лицо парня вытягивается в недоумении.       — Нет, все нормально, спасибо, — мямлит Голубин, оторопело вглядываясь в адрес некогда собственной квартиры.       Скромная двухкомнатка на Соколе. Крохотный этап — всего 8 месяцев жизни — для Глеба, и ценный трофей для Тины. Это вышло почти ненароком. В тот июньский день, договариваясь о просмотре квартиры, что служила рэперу домом, найденной среди многочисленных объявлений об аренде жилья в столице, Фомина вовсе не собиралась подписывать договор. Удовлетворить интерес. Станцевать на лезвии тончайшей грани чужой жизни. Приоткрыть то непроницаемое тяжелое полотно, за которым парень снимал броню сценического образа, оставаясь самим собой. И ни помысла о том, чтобы зайти настолько далеко.       Пропуская мимо ушей всю обольстительную речь риелтора, Тина представляла, как по утрам, свесив ноги с той же самой кровати, Голубин шлепал ногами по тому же полу на ту же кухню. Варил кофе на той же плите. Чистил зубы в той же ванной. Курил на балконе. Творил и бездельничал, плакал, смеялся, психовал и бил посуду. Жил, оставляя повсюду метки — прожженный углем от кальяна паркет, недотертую надпись на двери, обитый чем-то тяжелым порог. Прижизненный музей памяти Глеба Голубина.       «Вы не волнуйтесь», — говорил мужчина, честно демонстрируя косметические дефекты, — «Тут до вас жил один парень. Рэпер вроде какой-то. Золотая молодежь, сами понимаете. Он ремонт оплатил, наши ребята в ближайшее время подъедут, быстро наведут порядок». Уничтожат. Именно это слышала девушка взамен последних слов. Сотрут Голубина, как жирное пятно с кухонной плитки. Закрасят, как маркер на стене. Возражение пробивалось сквозь кожу мурашками. Она не могла этого допустить. И тогда Тина сказала: «Хорошо. Только мне нравятся некоторые решения этого молодого человека. Мы могли бы это обсудить?». Риелтор ответил «Конечно!», и пути назад больше не было.       Как с тех пор во всей Москве у кучерявой не было ничего, кроме этой квартиры. Кроме блондинистого репера и её одержимости. Извращенное хобби занимало так много времени, что, помимо работы, его не оставалось ни на что другое. Сознательный выбор — одиночество. Правда, Тине больше нравилось называть это самодостаточностью. Оно никогда не задавало вопросов, все эти годы служа верным сообщником. Но кризисные моменты имеют свойство превращать наши сильные стороны в прах, обнажая слабости. Фоминой даже не было кому позвонить, очутившись в палате с двумя заделанными в гипс конечностями. Такое одиночество вызывало лишь желание вопить, тяжестью концентрированного бессилия ломая уцелевшие кости.       Она обязательно переедет. Удалит страничку для слежки и больше никогда не включит русский рэп в наушниках. Почистит метки на картах и галерею. Выкинет ненавистный бежевый тренч и прочие атрибуты маскировочной среднестатистичности. Заведет друзей. Запишется на йогу и наконец поправит спину. А лучше съездит в отпуск. Через каких-то пару недель сбросит с себя тяжесть не только гипсовых повязок, но и собственных прегрешений. Должно стать проще. Безоговорочная вера в лучшее — наверное, единственный луч света во мраке свинцово серых девичьих мыслей. Чистилище внутри собственной головы — та боль, которую Фомина платит за право выздоровления.       Это все ждет её потом. Как приз победителю или сладкий подарок в конце нудного школьного утренника. На сейчас — мир ебаного фастфуда. Побег в отсутствие способности бегать. Он окружает Тину с первого дня выписки из порядком надоевшей больницы. Белые стены и трехразовое сбалансированное питание сменяются полумраком этой чертовой квартиры и едой из доставки, вкус которой даже не различаешь. Настенная плазма безустанно крутит не претендующие на место в памяти или сердце фильмы. Во всем этом отчетливо прослеживается проблеск надежды, что данный отрезок жизни забудется с таким же успехом, как очередной незатейливый ужастик.       Внезапная трель дверного звонка бодро отзывается в висках, и Тина, сморщившись, подхватывается с согретого продолжительным сном дивана. Ей сложно отследить, сколько занимает осознание собственного положения на полотне пространства и времени. Путем несложных логических размышлений удается выяснить только то, что она дома и сейчас не ночь, ведь за окном светло. Телевизор давно отключился, и слышно только стук встревоженного резким пробуждением сердца. Сухость во рту сравнима с раскинувшейся на языке пустыней. Тем временем посетитель вновь заявляет о себе с большей настойчивостью. Головная боль резонирует с громким звоном, начиная отстукивать в той же частотности.       Девушка едва не хнычет, соскребая себя с дивана и вяло ковыляя к двери под аккомпанемент неутихающей какофонии звуков. Замотанная в гипс нога неуклюже бьется о косяк, вычленяя из стиснутых зубов громкое шипение. Щелкнув замком, Тина отпирает дверь, запасая кислород для рвущейся тирады об этикете и банальном приличии. Но вид усмехающегося на пороге Голубина едва ли способствует ораторским умениям, закупоривая гортань удушающим спазмом.       — Я войду, — заявляет парень безапелляционным тоном, пока носок его увесистого ботинка ловко ныряет в открывшийся просвет — предотвращает принятие девушкой неверных решений.       — Входи, — Фомина деланно безразлично ведет плечом, отпускает ручку и освобождает проход. Наблюдает, как рэпер, по-хозяйски озираясь, переступает порог и, не разувшись, уверенно двигает в сторону гостиной.       Всю дорогу Голубин изъедал себя размышлениями, во что такие, как Тина, могут превратить жилище, с которым столь много связано. Рисовал в голове пастельно розовые стены и лишенные смысла мотивационные надписи в изгибах ярких неоновых гирлянд. Но радикальные изменения квартиры приятно удивили своим отсутствием. Местами стало даже лучше — парень заметил, что Тина избавилась от уродливого узора на зеркальной дверце шкафа-купе и слишком объемной люстры в прихожей. В остальном квартира выглядела так, словно после его отъезда четыре года назад время здесь остановилось.       — Итак, ты не хочешь мне ничего рассказать? — плюхнувшись на еще хранящий девичье тепло диван, начинает Глеб, не отрывая придирчивого взгляда от комнаты.       Что-то в Тине замирает и гулко катится вниз — сердце в пятки. Он все знает — и девушка легко читает это по выражению неприкрытой надменности в каждом взгляде и жесте Голубина. Но начать оправдываться значит раскопать предназначенную ей могилу еще глубже. Взамен Фомина непонимающе хмурится и дважды хлопает пушистыми ресницами тяжелых век. Мотает головой, выражая невербальное «нет».       — Хорошо, тогда расскажу я, — Голубин подается вперед, сцепляет пальцы в замок и упирается локтями в бедра. Только сейчас парень переводит взгляд на Тину. Под напором его заточенных на ненависть глаз она чувствует себя в тысячи раз меньше. Только со сна, в не прикрывающей даже трусов футболке да наспех собранными в пучок волосами — беззащитная, как микроб на предметном стекле микроскопа, где холодно и неуютно, — Сегодня утром мне поступает звонок от некоего младшего лейтенанта Свиридова. Знакомая фамилия? — дождавшись от Тины тихого «Нет», Глеб продолжает: — Представляешь, зовет меня явиться на участок для дачи свидетельских показаний по поводу нашего с тобой происшествия.       — Я ведь обещала тебе без ментов, — услышанное опровержение своих худших подозрений действует на Тину терапевтически, и теперь слова могут беспрепятственно литься из подернутого улыбкой облегчения рта, — Я свое обещание сдержала.       — Ну получается как-то хуево ты свои обещания сдерживаешь, — раздраженно чеканит Голубин. Упрямо смотрит в глаза, однако не удерживается от беглого скольжения вдоль гладкой кожи стройных ног, не скрытой гипсом и черной футболкой с лого Bad Religion. Татуировка на правом бедре кажется Глебу знакомой, но он не зацикливает на ней внимания, требовательно дожидаясь ответа.       — Погоди, — нахмурившись, рассуждает брюнетка, — Что-то не сходится. Тебя ведь вызывают, как свидетеля. Если бы заяву накатала я, ты бы здесь уже не разгуливал.       — Ну охуеть, спасибо, успокоила, — иронизирует рэпер, вскидывая руки, — И как мне это должно помочь?       — Да что-то не особо ты успокоился, — бубня себе под нос, нетвердой поступью Тина приближается к дивану.       Осторожно приземлившись с противоположной от Голубина стороны, вытягивает загипсованную ногу на мягкий цилиндрический пуф. Открывает ноутбук, готовясь подтвердить или опровергнуть одну из своих гипотез. Оживший экран неприветливо слепит сетчатку. Обратив внимание на дату, Тина с ужасом обнаруживает, что спустила в вечность уж двое суток, ни на сантиметр не приблизившись к излечению — ей все так же доставляет аромат хорошо знакомого парфюма и нахальная заносчивость чужих интонаций. Через две минуты на экране открывается нужная статья, и сама себе кивнув, Тина протягивает макбук Глебу. Тот вчитывается, задумчиво прикусив нижнюю губу. Привычка вредная, но от этого не менее привлекательная в глазах кучерявой. Тина пялится почти неотрывно — при всей пограничности ситуации не находит в себе ресурсов стать сильнее этого.       — И что? Ты хочешь сказать, это тот мудаковатый врач? — беглое знакомство с материалом не дает Голубину никакой уверенности в девичьей правоте, — Какая ему с этого выгода?       — Вариантов не так много. К тому же, есть эта инструкция. Он медик, — Фомина невнятно жмет плечами, — Туда идут либо за деньгами, либо из-за хронического «синдрома белого рыцаря».       — Я вижу ему охуенно на двух стульях сидится, — подмечает Глеб и кучерявая согласно хмыкает.       — Ты сам дал ему эту версию с ограблением. Он же не совсем дурак против закона идти. Вообще, я думала, твой юрист должен был предупредить о такой версии развития событий, — слова опережают мысли, и мгновение спустя Тина уже ненавидит себя за длинный язык.       — Откуда ты…? — удивляется рэпер, пока со стыдом вспоминает, как слил мужчину отговоркой, что уже все порешал и уехал домой догоняться скотчем.       — Просто предположила, — спешит оправдаться брюнетка, — Список людей, готовых в любое время дня и ночи приехать в деловом костюме и при этом называть тебя по имени-отчеству не так велик.       — Он тебе не звонил?       — Кто? Твой юрист?       — Нет. Лейтенант этот, Свиридов. Или врач.       — Не знаю. Подай мне, пожалуйста, телефон, — брюнетка кивком указывает на тумбу. С радостью взяла бы сама, но Глебу очевидно проще протянуть руку, чем ей ковылять через всю комнату.       — Ну конечно, не знаешь. Тебе хуй дозвонишься, — выплевывает Голубин обвинительно.       Тина оставляет его замечание без ответа и нетерпеливо протягивает ладонь.       — Спасибо, — кивает, небрежно выхватывая мобильник из рук Голубина. Глеб одергивает запястье, неподдельно скривившись от внезапно резкой боли. Не удивительно — рядом с засохшей кровью вдоль костяшек татуированных кистей багровыми пятнами намечается будущий синяк, — Извини, — смущается Тина, — Кто это тебя так?       — Да хуйня, — отмахивается блондин.       — Если что, у меня в ванной имеются спирт и пластыри. Направо и прямо по коридору. Там ещё надпись «редрам», как у Кубрика. Ни с чем не спутаешь, — конечно не спутает, ведь наверняка выводил каждую букву вручную. Тина чувствует себя до одурения глупо и отворачивается к окну, чтобы скрыть красноту щек. Когда твоя жизнь становится абсурдом, единственный способ остаться наплаву — сыграть по её правилам.       — Ладно, — выдыхает Голубин, в этот раз без раздраженной спесивости.       К тому моменту, как парень возвращается, Тина успевает включить телефон и проверить пропущенные, с облегчением обнаружив, что из неизвестных контактов звонил только Глеб. Разыграть репризу все равно приходится — парень не должен знать, что его номер Фоминой давно известен.       — Только один из левых. Проверь, это твой? — следом девушка диктует десять цифр. По памяти, ведь рэпер все равно не смотрит.       — Мой, — подтверждает Глеб, — Лучше забей себе на случай, если что-то всплывет. И вот еще, — он выкладывает рядом с Тиной визитку, — Это Игорь Андреевич, мой юрист. Кол-тайм с восьми до десяти, но я плачу ему достаточно, чтобы ты могла позвонить когда угодно.       Кучерявая не может сдержать развязную улыбку. Богатенький Буратино по имени Глеб Геннадьевич.       — Ты вообще как? — тон блондина смягчается, и по его бегающему вдоль уровня плинтуса взгляду Тина считывает смущение. Стыд и вина не позволяют парню поднять голову выше.       — Хорошо, — те же чувства не дают девушке затягивать с ответом. Все, во что она ввязала Голубина, предназначалось ей одной, но кто-то «наверху» неуклюже перепутал карты. Бесполезная, как бантик на женском белье, она может помочь Глебу лишь сократив момент неловкости в тишине между шаблонным вопросом и односложным ответом.       — Тебе ничего не нужно?       — Нет, — ей нужно, чтобы все поскорее закончилось, — Я позвоню, если что-то станет известно, — соскочив с неприятной для двоих темы, Фомина разделяет с Глебом промелькнувшую в лице тень облегчения.       — Тогда я пошел, — он салютует двумя пальцами от виска, — Будем на связи.       Тина кратко кивает ему на прощание.       Дождавшись хлопка двери, Фомина устало откидывается на спинку дивана, возложив на долгий, до полного опустошения лёгких, выдох повышенные обязательства по снятию избытка внутреннего напряжения. Произошедшее кажется дичайшим сюром, прописанным одним из тех бездарных сценаристов, чьи работы Тина, за неимением других развлечений на вечер, имела удовольствие обсмеивать под бокал полусладкого. В этот раз не тянет даже на улыбку.       Неморгающим взглядом она пялится на то место, где ещё три минуты назад сидел Глеб, но видит только пустоту. Голова кишит эпизодическими отрывками минувшего визита, узором хитросплетенных нейронов болезненно выжженного на подкорке. Непрошеная рефлексия подсовывает именно те моменты, где от риска себя выдать ограждал лишь смещенный на спасение собственной задницы фокус внимания Голубина. Вернуться бы в прошлое и отвесить себе пару тяжёлых пощёчин. Но кто машет кулаками после драки?       Вместо снеданий об ошибочности своего существования кучерявая заказывает очередную доставку, выбирает очередной фильм, и даже здесь не может отделаться от ощущения, что заменяет один способ проживания чужой жизни другим — пусть суррогатным, зато одобряемым в обществе. Включенный телефон обязывает ответить на парочку рабочих писем и взволнованных сообщений от каждого из родителей. В остальном день не отличается от предыдущих, за исключением того пятнадцатиминутного визита, из-за которого настрадавшаяся система нервных тканей вырубает Тину еще до приезда курьера.       Сквозь рябь девичьей полудремы просачивается вибрация айфона, и брюнетка тянет телефон к уху с уже привычным «Здравствуйте. Две минутки подождите, пожалуйста, я сейчас открою». На другом конце повисает напряжённое молчание. А затем, проигнорировав всё сказанное девушкой, абонент спрашивает:       — Вы — Фомина Августина Степановна? — и по излишнему официозу в тоне голоса она уже догадывается о содержании следующей фразы, — Лейтенант Свиридов, МВД по Хорошевскому району. Прошу уделить мне пару минут Вашего времени.       Бодрость, не сравнимая с воздействием любого стимулятора — от двойного эспрессо в местной кофейне до ровной линии кокаина с зеркальной полочки в туалете Пауэрхауса — разливается по телу яркими вспышками. Ожившие в глазах искры озаряют посеревшее за все дни морального разложения лицо. И не понятно, от чего Тине больше радостно - от того, что её слова теперь обретают вес, необходимый для искупления последствий своей беспечности перед репером; или от призрачной надежды ещё одной неслучайной встречи до того, как мосты между их жизнями придется сжечь навсегда.