Призрак

      «Я не знаю, что произошло. Кажется, её хотели ограбить. Пожалуйста, быстрее, она сейчас отключится». Потому что Глеб струсил. Потому что опьяненный тревогой и незначительным количеством алкоголя разум не способен на интеллектуальные изыски. Потому что Тина, просчитав все возможные варианты, оказалась не в силах донести качественную версию Голубину. Только согласиться. Чужая байка абсурдно смешит. Фомина придумала себе тысяча и одну отмазку на случай, если её поймают — начиная от мульки со схожестью Глеба с её бывшим, заканчивая поиском потерянной собаки в парке. Она верит, что если удачно подобрать отговорку под образ и место, вычислить её будет невозможно. Только со стороны она видит, как это все нелепо.       В ожидании вызванных из ординаторской медсестер дежурный врач придирчиво осматривает завалившуюся в на редкость безлюдный травмпункт парочку. Брюнетка, крепко вцепившись в мужское плечо, остекленевшим взглядом обводит светлое пространство помещения, рассеянно кивая на едва ли осознаваемую речь блондина. Кисть правой руки что есть мочи сжимает алую салфетку, стараясь не убирать от кровоточащего носа. Парень, весь взведенный и напуганный, силится не уронить шаткое девичье тело на холодный кафель.       Глеб чувствует скольжение колючих черных глаз сначала на своем лице, затем — на костяшках рук и вдоль предплечий, будто по коже ползают огромные муравьи. Ему не верят — и Глеб знает это наверняка, даже не глядя на враждебно искривленный рот и неодобрительное покачивание головой. Опущенный в пол взгляд парня буравит плитку с немой мольбой о том, чтобы под подошвой, дав тонкую трещину, с грохотом разверзлась земля, упрятав за своей пазухой понадежнее.       — Вторая процедурная, нашатырь. Я сейчас подойду, — повелительный тон настигает блондинку в больнично-зеленой форме, сонно волочащую каталку вдоль коридора. Та часто кивает и ускоряет шаг, за несколько секунд подлетая к пациентке.       Совместными усилиями Фомина оказывается уложенной на носилки, которые теперь увозят кучерявую вглубь лечебного заведения. Глеб чувствует, как вместе с Тиной прямо из-под носа ускользает маломальский контроль над ситуацией. Скоро она вернется в сознание и он уже никак не сможет повлиять на те ответы, которых непременно потребуют врачи для формирования целостной клинической картины. Его беспомощность, разрядами тока пронзающая тело, сравнима с публичной наготой; будто падение во сне с единственным отличием, что от этого кошмара нельзя проснуться.       — Молодой человек, а вы куда? — вздернув брови к середине лба, врач преграждает проход рвущемуся вслед Голубину.       — К Тине, — в меру опешив, дергает плечами рэпер.       — Уверяю, она отлично справится без Вашей помощи, — мужчина доверительно касается чужого предплечья, — Если хотите быть полезным, можете пока заполнить некоторые бумаги.       — Нет, мне нужно быть там, — сбросив с себя протянутую ладонь, настаивает парень, — Я должен быть с ней. Ей нужна моя поддержка. — Глебовы широко распахнутые глаза приобретают оттенок безумия. Пружина внутреннего напряжения сжимается так, что он готов взорваться криком в любую секунду. — Послушайте, это правда важно.       — Ей нужна помощь врача. Не ваша, — выставленные вперед руки скрещиваются в отрицании, — И пока вы меня здесь задерживаете, её состояние, о котором вы так печетесь, может ухудшиться.       — Да вы и сами, блять, нихуя не торопитесь! Тратите это время на бессмысленные разговоры. Ну вот что изменится, если я буду рядом?       — Ничего. В этом-то и дело, — Глебу хочется скосить эту насмешливую улыбку, что позволил себе мужчина, одним выверенным ударом кулака по гладко выбритой врачебной мордашке. Уебок! — Вам скоро принесут документы на заполнение, постарайтесь отвлечься на них.       — Да, конечно, — сквозь зубы вымолвив два слова, блондин делает робкий шаг назад, боязно оглядываясь на дверь. Еще одна минута, проведенная в больнице, грозит закончиться побоищем, и хорошо, если роль жертв достанется густо выкрашенным стенам, — Я только… Только возьму вещи в машине, это пара минут, — в попытке выглядеть убедительно, Глеб растягивает уголки рта в растерянной улыбке, по факту напоминающей оскал.       — Подойдете на медицинский пост, как закончите, — пожав плечами, безразлично ведет головой в сторону пустеющей стойки врач, разворачиваясь, чтобы гулко пошлепать в сторону нужного кабинета.       Еще никогда Глебу не было настолько страшно. Все эти басни про риск в треках, нешуточные ставки в дружеских спорах, случайный секс без контрацепции или лишние полграмма наркоты на тусовках — превращается в ебучую пыль по сравнению с тем, что сегодня в прямой зависимости от скорости его реакций была человеческая жизнь. И что парадоксально — теперь во власти чужих решений находится его собственная.       Беспамятно добежав до машины, Голубин от души хлопает позади себя дверью, тем самым отрезая от нависающей опасности снаружи, как ребенок, что ищет спасение от ночной грозы под слоями тяжелого одеяла. Порывшись в бардачке, достает из пачки предпоследнюю сигарету, едва не ломая ту от волнения пополам. Колесико зажигалки предательски заедает, скупясь на необходимое пламя. Или у Глеба просто слишком сильно трясутся руки?       Парень сосредоточенно разминает завернутый в тоненькую бумагу табак, залипая в одну точку на капоте. Прямо туда, где калейдоскоп фантазий рисует прижатую к холодному металлу щеку. Заломанные за спину руки, наряд ментов, отделение. Отмена концертов, желтые заголовки, суды. Крах карьеры. Снежный ком негативных сценариев закручивается, разрастаясь вместе с желанием завести машину и просто-напросто сбежать. Фемида никогда не станет на сторону водителя, который в нетрезвом состоянии сбил человека на пешеходном переходе, с какой бы скоростью он не выбегал на проезжую часть.       В заднем кармане джинсов вибрирует телефон. Разблокировав экран, Голубин долго пялится на пришедшее от Коли «Ну че как доехал? Без происшествий?» Истерический смех зарождается в гортани без участия воли и желания блондина. Нет, Колян. Нахуй. Не сейчас.       Сутки близятся к исходу. Закрепленное договорным соглашением время для деловых звонков закончилось два часа назад. Глебу откровенно всё равно — он платит своему юристу достаточно, чтобы без раздумий набрать нужный номер. Гудки. Гудки-гудки-гудки… Твою мать! Еще несколько таких — и кто-то гарантированно лишится ценного клиента. Вздох. Пожалуйста, просто возьми трубку.       — Глеб Геннадьевич? — бодро доносится из динамика. На фоне слышен неразборчивый шум множества голосов.       — Да! — выпаливает блондин слишком резко, чтобы выдать отчаянье, — Да, это я.       — Что случилось? — в голос просачивается беспокойство, — Погодите, я сейчас отойду, — парень слышит, как гомон, удаляясь, затихает. За различимым хлопком двери следует конфиденциальная тишина, и от этого жеста становится минимум вполовину спокойнее.       — Кажется, я сбил человека, — тяжело чеканит Глеб. Всего три слова будто заставляют прожить ситуацию заново. На том конце повода повисает молчание. Растерянное и неловкое. Что в целом не удивительно — раньше мужчине приходилось разруливать вопросы авторских прав, изредка — невовремя оплаченных налогов и взносов. Такое — явно вне рамок установленной рутины, но все еще в пределах профессиональной компетенции.       — Почему кажется? Вы не уверены? — наконец включается юрист, — Вы сейчас на месте происшествия?       — Нет, — тон голоса парня виновато проваливается на пару тональностей вниз, — Я… Я отвез пострадавшую в больницу. Точнее в травмпункт, здесь, на Башиловке.       — Хорошо, — мужчина едва удерживается от недовольного сопения, — Пока ничего не делайте. Я скоро приеду.       Глеб не находит, что ответить до того, как трубка отсчитает единственный прощальный гудок.       Первая победа — руки больше не трясутся. Привлечение ещё одного человека словно смогло разделить тревогу на двоих. Сигарету наконец поджигает добытый из зажигалки огонёк, и Глеб глубоко затягивается, подкручивая громкость играющего трека. Вечный Кобейн и его не менее живучая цитата. Всё можно пережить, если подобрать нужную песню. В молочных клубах дыма под родные гитарные рифы жизнь и вправду кажется проще. Виною тому наглость или наивность, но Глеб верит — деньги смоют что угодно даже с самых грязных рук. Пришел, договорился, заплатил. Никогда не стареющее «увидел-победил», но в духе современного меркантилизма.       Уже за полночь, экстернатом пережив все пять стадий принятия горя по Линдерманну, парень покидает кожаное прибежище Мерседеса. Прошло около часа, а его не догнало ни одно из надуманных наказаний. Щека не поцеловала капот, на кисти болтается Ролекс вместо наручников, вблизи мигает вывеска аптеки, а не сигнальные огни прибывшей полиции. Здесь и сейчас — свободный и безнаказанный. Он смотрит на родной изгиб недозрелой луны, дышит под открытым небом на полную грудь. Может взять себя под контроль. Может со всем справиться. Может сделать это прямо сейчас.       Именно поэтому, прихватив с пассажирского сумку и телефон Тины, Голубин твердой поступью возвращается внутрь больницы. Из короткого разговора с немногословной медсестрой за стойкой регистрации выясняет, что «все необходимые бумаги пациентка уже заполнила». Как она? «Состояние удовлетворительное». У меня её личные… «Шестой этаж, первая палата», — обрывает до того, как Голубин успевает договорить до конца. Спасибо.       Острота первых минут после столкновения дотлела, оставив позади ноющее послевкусие — нудную горесть всего существа. Боль сожаления и дисциплины. Страх неопределенности будущего. Извечный вопрос «Что ожидает после?» Разум не содержит ответов. Молочные стены палаты не таят на себе подсказок, сколько бы девушка ни вглядывалась в неисчисляемые борозды наспех размазанной краски.       Когда в палату после трех едва уловимых постукиваний входит Глеб, девушка не приветствует парня и штрихом беглого взгляда. Её ужас, одержимость, любовь и тайна, воплощенные в единственном образе, сейчас оказываются на расстоянии не более двух коротких шагов. В руках нахлынувших переживаний Тина чувствует себя безвольной марионеткой. Вопреки логике и здравому смыслу, не может вжиться в закономерную роль жертвы, являясь единственным фактическим виновником произошедшего. Стыд и вина пригвождают зрачки к тонким запястьям. Тишина быстро становится дискомфортной, и, дожидаясь слов блондина, Фомина принимается нервно крутить нити растрепавшихся бинтов гипсовой повязки на правой руке.       — Как себя чувствуешь? — сухо, бесстрастно, впроброс. Старый-добрый Голубин. В своем безразличии настолько предсказуемый, что находись сейчас кудрявая в облюбованном положении зрителя, уже ликовала бы с самой злорадной ухмылкой.       — Лучше всех, — знакомые паттерны придают Фоминой уверенности, и та не без вызова вскидывает подбородок, парой огромных темных глаз впиваясь в Глебовы. Правда не долго — сразу осекается, встретившись с выражением неприкрытой ненависти в каждой черте хорошо знакомого лица — хмурых бровях, пульсирующих на висках венах и стиснутых челюстях. Свои моральные силы девчонка явно переоценила.       — Что ты им сказала? — вместе с градусом интереса к вопросу повышается интонация, что Глеб пытается скрыть идиотским покашливанием.       — Что ничего не помню, — Тина кротко жмет плечами.       — И они поверили?       — Это не их работа.       — И как мы поступим?       — Ты оставишь мои вещи на тумбочке и уйдешь, — как что-то само собой разумеющееся отвечает Тина.       — А ты?       — Разберусь.       — Я имею ввиду… — блондин мнется, ни то подбирая фразы, ни то надеясь, что девушка и сама догадается. На самом деле она знала истинную цель визита еще до того, как Глеб вошел в палату. Ей только нужно, чтобы он проговорил всё вслух — словами через рот. Тине никогда не приходилось видеть, как парень краснеет.       — Что? — Фомина собирает брови домиком, вкладывая в вопрос сколько может невинности.       — Правовые последствия сегодняшнего… инцидента, — сдается Голубин, — Сколько ты хочешь, чтобы замять это дело без ментов? — парню приходится понизить голос до нижней границы слышимости, лишь бы, ударяясь о гулкие стены больницы, эхо не долетело до ненужных ушей.       Сколько денег она желает за собственный проеб? Даже для вечера такого уровня абсурда как-то слишком. Наступает черед Фоминой залиться краской в тягостном молчании. Но Глеб с позиции своего незнания трактует это по-своему.       — Да брось! Такие телки, как ты, вообще не умеют скромничать, — Глеба несет от обнаруженного лицемерия, — Лечение я оплачу. Что сверху? Просто назови сумму. Неужели, блять, так сложно не усложнять себе и мне жизнь?       — С чего ты вообще взял, что мне от тебя что-то нужно? Мы оба знаем, кто виноват в том, что произошло, — Тина отвечает Голубину в тон, резво и отрывисто, — Если бы я хотела привлечь ментов, они давно были бы здесь.       Весь враждебный настрой Голубина куда-то испаряется, оставляя парня в смутной растерянности. Предвкушение громких разборок и пары хуев за воротник не оправдываются внезапной девичьей сговорчивостью. Это и всё? Так просто?       — Ты уверена? Я все еще могу взять на себя расходы по…       Стук в дверь прерывает робкую речь Глеба. Из проема высовывается голова полного мужчины средних лет в деловом костюме. Тот вполголоса зовет:       — Глеб Геннадьевич, на секундочку, — и подзывающе машет рукой.       Тина узнает Игоря Андреевича сразу. Он — тот самый юрист, чьей зарплатой Глеб угрожал купить пол индустрии. Гуглила однажды из интереса, с кем придется иметь дело, если она вдруг себя выдаст. Правильнее было бы сказать когда. Если вдаваться в конкретику — сегодня. Девушку пробивает холодный пот. К чему такая спешка? Что они могут знать?       — Пару минут, — Голубин выставляет указательный палец в сторону мужчины. Слабый вопросительный кивок Тине четко намекает, что его предложение в силе и он рассчитывает на ответ.       — Нет, — скачок тревоги от внезапного появления юриста подстёгивает желание Фоминой быстрее выпроводить Голубина из палаты, — Нет, кажется, мы уже все обсудили. Вы можете идти.       Глеб упрямо не двигается с места.       — Пожалуйста, уходите, — твердость голоса неуместно срывается. В глазах блестит выступающая влага.       Тина больше не может справляться. Тянется за телефоном, деловито изображая необходимость перейти к действительно важным вопросам. Это её способ поставить точку. Дать понять, что разговор окончен. На разблокированном экране светится деликатное предупреждение о том, что девушка отклонилась от маршрута. Справедливо подмечено. Фомина давит ироничный смешок.       Ничего не добившись, Голубин, недовольно цокая, покидает палату. Даже такой, на первый взгляд, благоприятный исход приносит разочарование. Поведение девушки не соответствует планам, рвет установленный шаблон мироустройства и человеческой натуры. Не оставляет никаких гарантий. Хлопок дверью выходит слишком эмоциональным. Чересчур громким для того, чтобы Игорь Андреевич, сидя напротив, не побледнел, прикинув дополнительный объем работы и ответственности.       — Насколько все сложно? — подходит к Глебу, выдавая наиболее приемлемый синоним слова «хуево».       — Все нормально, — Голубин отделывается общей фразой, просматривая длинный больничный коридор, — Я на минутку, — увидев оплывшее врачебное лицо, по которому час назад так неуемно хотелось заехать, блондин ускоряет шаги в его сторону.       — Вы девушкой из первой палаты занимаетесь?       — С переломами? — блондин кивает, — А, да! Это же вы её привели. Непростой случай, конечно. У девочки сильное сотрясение — даже подробностей произошедшего не помнит, так что недельку пусть полежит в стационаре. А так она молодая, хоть и в дефиците по многим микроэлементам. Но вы не переживайте, мы за это время её прокапаем и организм быстро восстановится.       — Я как раз об этом хотел поговорить, — Глеб выуживает из заднего кармана бумажник, и отыскав в одном из отделений визитку, протягивает её врачу. У того от вида чужого кошелька лицо будто просияло. — За большое человеческое спасибо, — рэпер отсчитывает несколько тысячных купюр, — Попрошу вас связаться со мной по поводу оплаты её счетов и вообще в случае возникновения любых вопросов.       — Обязательно, — мужчина опускает глаза на черный матовый прямоугольник, вчитываясь в позолоченные антиквы, — Глеб Геннадьевич. Будет сделано, — и заталкивает купюры поглубже в нагрудный карман белого халата.       

***

      — …Я уже сворачивал на парковку, когда эта блядская незрячая сука выскочила на переход, — развалившись на кожаном студийном диване, Глеб обыденно завел рубрику «охуительных историй» с Вадимом и Колей.       — Че за сука? Типа бабка какая-то? — уточняет Девятый.       — Обычная телка. Примерно моего возраста. Таких вон на Патриках в подвалах кофеен разводят, как мобов.       — Учуяла, что ты прибухнул тогда с нами? — подключается Брайт.       — М-м… — Голубин с трудом ударяется в воспоминания, будто прошло несколько не дней, а лет. Глаза цвета чистейшего янтаря. Строгий прищур. Оттянутый уголок рта. Колкие вопросы да упрямая вертлявость худого тела. — Да, вынюхала. Но почти нихуя не сказала.       — И что, вообще тебя не узнала?       — Не похоже было. И голову вроде не так сильно ушибла. Только врачам напиздела, что ничего не помнит.       — А вот с этого места поподробней.       — Да, прикиньте, когда дело дошло до разбирательств кому кто и сколько должен, чуть ли не нахуй меня с деньгами послала. Сказала… Сейчас, пацаны, тут звонят.       Неизвестный номер. Глеб без задней мысли снимает трубку — род занятий и события последних дней делают такое явление привычным.       — Голубин Глеб Геннадьевич?       — Он самый.       — Из отделения МВД России по Хорошевскому району Вас беспокоят. Можете сейчас говорить?       Непринужденная усмешка быстро опадает с побелевшего лица. Парням достаточно одного взгляда на лидера, чтобы понять — всё дерьмо.