Лицемеры

Дневное небо затянули серые молочные облака, скупо пропуская лишь крохи солнечных лучей. Свежая бордовая плитка тротуара у дороги сплошь покрылась пылью. Кое-где её украшали мокрые чёрные точки. «Тук-тук, тук-тук» - а вот и ещё одна, и ещё, и ещё… Дождь как будто топтался в нерешительности: то ли идти ему, то ли нет, - и лишь пугал прохожих редкими холодными каплями. Народу в парке было немного. Лавочку в центре облюбовала чересчур весёлая компания студентов, и чёрт ведь разберёшь, что у них в банках: газировка или спирт. Мамочки гуляли с колясками, плотно закрытыми пелёнкой. Дети в лёгких дождевиках пускали пузыри и бегали друг за другом по влажной газонной траве, игнорируя все таблички. Полицейский прикрикнул на них. Дети кинулись врассыпную. Небо начало греметь. «Когда же, наконец, польёт? Когда же всё это закончится? Скука смертная!» - думал полицейский. Но тут его внимание привлёк подозрительного вида мужчина. Пожалуй, с лишком лет сорока. Ан нет, всего тридцати! Лицо круглое, слегка полноватое, без тени морщин, но очень уж его старила густая щетина во всю морду и чуть седоватые сальные волосы, пучками торчащие из-под ободранной шапки. Утопив руки в карманах пальто, мужчина воровато оглядывался, чем-то очень обеспокоенный. Весь его вид у полицейского вызвал невыносимое чувство дежавю. Как будто они уже виделись раньше и при скверных обстоятельствах. «Насмотрелся я на таких... Этот - явно бандит, явно что-то задумал». Он подошел к мужчине. Тот напрягся и как будто собрался бежать, но что-то остановило его. - Здравия желаю. Будьте добры, предъявите документы. Мужчина в спешке зашарил по карманам. Рукав у него задрался, открыв до боли знакомую картинку - партак в виде штыка. "Значит, точно отсидел". Тут откуда-то снизу донесся тоненький-тоненький голос: - Папа, а кто этот дядя? И тут полицейский увидел девчонку лет семи. Она уцепилась за ногу подозрительного мужчины и смотрела пристально, любопытно своими огромными оленьими глазёнками. На ней было розовое платье с пышной кисейной юбкой и почему-то чёрный мужской пиджак. Полицейский раньше не замечал её. Совсем. Хотя, казалось, это было совершенно невозможно! - Это… Это полицейский, пуговка! Ты его, главное, не бойся. Мужчина всё-таки выудил кошелёк, раскрыл его в спешке и гордо показал водительское удостоверение. - И по какому поводу вы здесь, гражданин Митин? - Да вот, видите… С дочерью гуляю. Мужчина погладил девчонку по голове, как-то смущённо, нерешительно, та улыбнулась и прильнула к нему. – Столько лет с ней не виделись… То жена не пускает, то... Ну, сами понимаете… «обстоятельства». А тут вот отпросились… Теперь ходим, город смотрим. Он принялся нервно чесать шею под толстым чёрным шарфом. «Пади только с зоны откинулся, бедолага» - догадался полицейский и почти успокоился. В эту историю можно было поверить. - А чего ж вы по сторонам глазеете? Ищете чего? Может, подскажу. Тут девочка аж подпрыгнула от радости. - Мы с папой ищем, где поесть мороженое! - В том конце парка, за воздушной горкой киоск был... - Так мы как, свободны?.. Мужчина смотрел на полицейского почти умоляюще, продолжая почёсывать шею. - Свободны, - полицейский пожал плечами. - Вот спасибо! Девчонка бросилась к полицейскому и обняла его крепко-крепко, затем ухватила папу за подол пальто и вприпрыжку рванулась вперёд. - Ну всё, всё, папа, пошли скорее, пошли за мороженым! - Погоди… Уронишь ведь! Какое-то время полицейский смотрел им вслед. Он даже проникся уважением к этому «Митину»: сколько мужчин про детей забывает напрочь, будто их и не было? Хотя, казалось бы, приходи, сколько влезет, участвуй в воспитании! Не то, что этот. Жизнь себе испоганил, а про ребёнка не забыл. Заморосил дождь и полицейский вспомнил про полупустую пачку сигарет в брюках: «Надо бы перепрятать, а то вдруг отсыреют». Полез рукой в карман… И сигарет не обнаружил. «Куда б они делись? Не выпали же по дороге…» *** - Фу-ух! Еле отделались… - Выдохнул подозрительного вида мужчина. - И не говори, - процедила девчонка. – Кто ж в этом виноват? Ходишь себе, гримасничаешь, жмёшься к стенке! Ну вылитый уголовник! - Ну-ну, не серчайте. Это ж я по привычке! Заволновался. В первый раз – с кем не бывает? И вообще… - Мужчина ослабил шарф и начал облегчённо расчесывать шрам у себя на шее: неровный, красноватый, наспех заштопанный чёрными нитками. – Эта штукенция… Мешается. Зудит, зудит, собака! - Какие мы нежные. Девчонка запустила руку в подол кисейной юбки, вынула пачку украденных сигарет, одну привычным жестом зажала между пальцами. - Огоньку не найдётся? Проверь карманы. - Вы что, Тамара Ивановна?! - Мужчина выхватил сигарету у неё из рук и швырнул в переполненную урну. – Хотите и новые лёгкие угробить? Тамара Ивановна усмехнулась. - Этим лёгким… Уже ничто не поможет. Она оттопырила пиджак. Спёкшаяся кровь насквозь пропитала верх розового платьица. - Не видно пади? – Она засунула палец в дырку в левой части грудины. – Во-от здесь жахнуло. Сквозная, - в голосе её прозвучала даже какая-то нежность. Губы у мужчины нервно дёрнулись. - Как это у вас так… Получилось-то? Тамара Ивановна пожала плечами. - Просыпаюсь – утро ясное, солнышко светит. Снизу – три метра высоты, мусор строительный. Сверху – железка из спины торчит. На улице холодно, трогаю руки – тёплые. Значит, недавно совсем окочурилась: часа два назад, не больше. Сзади детишки кричат: «Кто не спрятался, я не виноват!» Думаю, ясное дело: пряталась от них моя девчонка и допряталась. Кричат, «Кто-нибудь Машу видел? Маша!» Маша – это, стало быть, я. Думаю, только бы не нашли: а то ведь нехорошо получится. Одно дело – девчонка пропала, на стройке заблудилась. Другое дело – труп встал себе на ножки и утопал. Цепляюсь руками за балку, ногами – за стену, и лезу вверх. Знаешь, как арматура сквозь кости проходит? Тяжко. Вот так: «кхыть-кхыть-кхыть»… Мужчина поёжился от неприятной картинки, Тамара Ивановна злорадно ухмыльнулась. - Вам бы это… Платьишко-то сменить бы. А то больно приметно. - Сменить бы надо… Эх, плохо, что нас мусор видел, да ещё и вместе. Да ещё и с фамилией-именем-отчеством. Как бы Машку мою по телевизору не показали, а то ведь сразу вспомнит. Сам-то ты с дыркой в шее, отчего такой чистенький? - А меня хоронили. – Мужчина почесал шею, замолчал ненадолго. Потом понял, что от него ждут продолжения. – Просыпаюсь – ночь, звёзды сияют, рядом бетономеситель грохочет. Я в яме, надо мной два мужика стоят. Один с книжки под нос бормочет что-то, – из-за шуму и не разобрать, - кажется, «Отче наш». Другой смотрит на меня с грустной миной. Тут машинка загремела, кто-то кричит: «Разойдись!» Сторожа мои - в рассыпную. Я смекнул: сейчас заливать будут. Из ямы выбираюсь и бегу, что есть мочи. Сзади цемент льётся. Пади в темноте меня и не заметили. Майка на мне в крови была, а вот лицо чистенькое, шейная дырка зашита, документы в кармане. – Он вынул кошелёк и помахал им. – Пади Митин-то мой ввязался в поножовщину, вот его и пришили. А братки решили схоронить втихую. Оказался я где-то загородом. В грузовик залез и до центра доехал… Правда водила меня лопатой отмутозил на выходе. Странно это – быть трупом: тебя бьют, а тебе щикотно. Пальто с шапкой на помойке нашел: с бортика свисало, почти новое. А тут на Белкина и вас встретил. Кстати… Вы сами-то пиджак свой где подобрали? - Мало у нас, что ли, пиджаков в городе? Иду, вижу, товарищу жарко стало. Добро своё на лавку кинул, на шаг отошел – пива в ларьке купить. Я и прихватила. И пиджак, и сумку. На метро до Белкина доехала. Из деньжат два косаря осталось, сумка в речке. Она задумалась ненадолго. - А хорошо, что тебя не залили. Труп остаётся трупом дня три, не меньше. Эти три дня ты бессмертный, как тебя не истязай, будешь в сознании. Потом раны заживают и – уоля!.. Ты обычный человек. Лежи себе, задыхайся. - А если б я вот так в пригороде помер, а по близости подходящего трупа не нашлось? Что б из этого вышло? - Правильно мыслишь, Колька. Ничего хорошего. Если человечьего трупа поблизости нет… Заклятье ищет варианты попроще. Хотел когда-нибудь стать собакой? - Ха-ха. Разве что доберманом. Колька осмотрел Тамару Ивановну, довольно, с усмешкой. - А вы мне девчонкой больше нравитесь. Уж лучше так, чем скрюченной старухой с десятком бородавок. - Та старуха была удобная. Не люблю я детей. Терпеть их не могу. - Хотите, поменяемся? Он стянул перчатку и выставил вперёд ладонь с ярко горящей красной надписью: «номер сто восемьдесят четыре». У Тамары Ивановны ладонь загорелась тоже, простым и коротким «номер семь». - Ну уж нет! Я в твоём пальто расхаживать не буду. Она осмотрела Кольку с толикой печали и отвращения. Затем достала ещё сигарету и сжала в зубах. Колька снова выхватил её и швырнул уже куда-то в лужу. - А вот твоё тело мне жалко. Такой красивый был мальчик. Стройный, высокий, а морда какая – любо-дорого смотреть. Колька даже смутился. - Сколько лет-то тебе было? Семнадцать? - Девятнадцать, Тамара Ивановна! - Девятнадцать? А ты только школу окончил? - Кто ж в виноват? Не вы ли меня на второй год оставляли? - Кто виноват, кто виноват… Ну-ка, умник, прочти-ка мне наизусть письмо Онегина Татьяне! Или объясни, что такое – «сравнительный оборот»! - Объяснить не смогу, могу привести пример: «Вы злая, как чёрт с кочергой». Тамара Ивановна рассмеялась. Колька улыбнулся немного печально. - Пади жалеете, что втянули меня в эту историю. - Жалею? С какой стати? Сам напросился – сам и расхлёбывай. – Но тут она задумалась. Уставилась в землю. И спросила тихо, как бы между прочим, - А сам-то не жалеешь, что ввязался? - Не жалею, - Колька печально мотнул головой. – Мне в той жизни возвращаться некуда.