Лицемеры

— Точно в больницу не хочешь? — Да ну! Туда автобусом ехать час с пересадками. Мне и тебя достаточно. Ты ж доктор! — Во-первых, мне до «доктора» ещё пять лет учиться. А во-вторых, из детского психолога окулист выйдет неважный… Ну-ка глаза открой. Открой, говорю. Оба! — Левый-то зачем? — Ты левый закрываешь, а правый за ним тянется. Во. Так-то лучше. — Ай! С ногтями поосторожнее! — Не моргай, ради бога! Не двигайся, не дыши, не думай! Лика включила фонарик и мир исчез в белой мутной бездне. — Так… Ну-ка посмотри налево. Где, говоришь, застряло? — Ближе к носу. — Странно. Ничего не вижу. — А оно есть! — Да кто б спорил. Наверное, уже со слезами ушло, а слизистую поранило, вот тебе и чудится. Щас промоем. Подними голову. Она взяла рюмку, полную тёплого ромашкового чая. После процедуры и лицо вымокло, и уши, и рубашке досталось. Коля, наконец, взглянул на себя в зеркало. Он не мог прекратить моргать и корчиться. Правый глаз опух, раскраснелся и по-прежнему слезоточил. — Лучше? Коля пожал плечами. — Думаю, да. Раздражение на Ликином лице сменилось жалостью: не поверила. — И как же тебя угораздило стекло в глаз воткнуть? — Да всё как всегда. — Он махнул рукой и устало присел на краешек облезлого кожаного дивана. — По лужам прошелся, ботинки испачкал. У двери разуться забыл и заляпал всю прихожую. А мать как раз наклюкалась… Увидела и швырнула в меня бутылкой. Я увернулся. Бутылка — в стенку, стекло — в глаз. Повисла недолгая тишина. Заметив Ликину тревогу, Коля постарался улыбнуться как можно веселее. — Да ладно! Подумаешь, заноза. Утром пройдёт, зуб даю. — Зубов мне ещё не хватало! — Она села рядом. — Тебе бы съехать от неё подальше… Квартиру бы найти… Настоящую, а не сарай с раскладушкой! А то скоро батю с зоны выгонят, будут они вдвоём в тебя бутылками кидаться. От такого урагана ничто не спасёт! Тут Кутузов, старенький доберман, поднял голову и нерешительно, но радостно завилял хвостом. — Ведь подозревает, чертила, о ком речь зашла! А ну-ка успокойся, — скомандовала Лика, — через мой труп вы двое встретитесь! Но Кутузов завилял хвостом ещё радостнее: «Ругает, значит, точно хозяин возвращается». — С квартирой подождать придётся. Лишних денег нет… Да и кто мне квартиру сдаст, с такой-то рожей? Мы ж с тобой оба — «понаехавшие». Да ладно тебе, не волнуйся! Всю жизнь с матерью прожил, ещё годик потерплю. Не так уж и часто она дерётся. Лика не изменилась в лице. — Может, переночуешь сегодня с нами, а? Всё равно я по тебе соскучилась. Коля погрустнел и начал тихо, почти шепотом: — Видно же: тебе неудобно будет, если я останусь. — Это почему же? — Потому что я Ромке твоему не нравлюсь. А квартира-то его. Лика больно схватила Колю за ухо, притянула к себе поближе, так, что их носы почти соприкоснулись, и посмотрела в глаза пристально-пристально. — Удобно — неудобно! Какая разница?! Я тебя люблю, слышишь? Больше всего на свете. — Больше Ромки? Она приплюснула ладонями Колины щёки. — Да какой, какой там Ромка! Катись он к чёрту, этот Ромка! С ним мы, что ли, всю жизнь вместе? Его я, что ли, читать учила? С ним от бомжей по заброшке бегала? Он, что ли, палкой меня от гадюки защищал? — От куска покрышки, — поправил Коля, и улыбнулся, воображая, как нелепо выглядит его приплющенное лицо. — Но мы-то думали: «Гадюка!» И испугались одинаково. Но ты вперёд встал, меня защищать. И я тебя никогда не брошу. Только бы ты был целый! Коля смотрел на неё, как заворожённый. Ему порой казалось, что он смотрит на себя в зеркало. Они с Ликой были похожи сильнее, чем полагается братьям и сёстрам: оба высокие, смуглые, с кудрявыми, смолисто-чёрными волосами и глазами «узкими», такими же чёрными: зрачок от радужки не отличишь. Носы у них были впалые, с широкими крыльями, и у обоих у них с улыбкой на щеках всплывали крошечные ямочки, как у малых детей. Кутузов хрипло завыл, стуча хвостом по полу: «Ну, расскажите: что там, про хозяина?» Лика с Колей посмотрели на него сочувственно. — Вот ведь бедолага. И кормят, и поят, и за ухом чешут… А ему без бати жизни нет. — А ведь этот мудила, когда совсем в стельку был, и пинался будь здоров. Визгу-то было… А ведь Кутька ему всё прощал раз за разом, раз за разом. Ничему его жизнь не учит. Вот дурак! — Кутька не дурак. Он просто любит. Больше всего на свете любит. — Коля притормозил а потом добавил ненароком, вполголоса, — Чем-то вы с ним похожи. — Чего?! — Обиделась Лика. Коля вздрогнул и стыдливо отвёл взгляд. Тут на глаза ему попался свёрнутый в трубочку анатомический атлас с кучей пометок. Рядом — исписанные тетрадные листы. Две ручки и карандаш, короткий, полусгрызенный. Карточки для зубрёжки. Пустая кружка, вся в кофейных разводах. У них же как раз на носу сессия! И Лика учится. Всегда училась, пока кровь из носу не хлынет. И сейчас учится. И волнуется, наверняка, страшно. А тут он со своим глазом, как снег на голову! — Прости меня. — За что это?.. — За то, что я в колледж не поступил. За то, что работу не нашел и висел у тебя на шее. Прости, что школу не могу окончить, потому что дурак и лентяй. И что всякий раз в неприятности вляпываюсь, а ты за меня волнуешься… Прости за то, что к тебе пришел, а не в больницу. За то, что я Ромке не нравлюсь. И за то, что ты меня любишь, тоже прости. В общем… За всё. — Коль… Коль, ты чего?.. Совсем сдурел, что ли? Кутузов поднялся на лапы одним изящным движением и подошел к ним поближе: «Расстроились, что ли? Э, чёрт с вами, позже всё-всё разболтаете». Он положил голову Лике на колено: «К службе приступаю!» Коля невольно улыбнулся и потрепал его по тощей голове. Кутузов слегка наклонился, принимая руку. Сквозь кожу под прекороткой шерстью проступала узенькая черепушка, острые уши стояли торчком. Они просидели так ещё чуточку. Было спокойно и радостно, но от того мучительно. Коля знал, что просто тянет время. — Я, наверное, пойду. Он почти перешел на шепот. — В гараж собрался?.. Может хоть в душ сходишь напоследок? Лика улыбнулась слабо, печально. — Да ну тебя! Не такой уж я и грязный. — Со стороны виднее. Коля поднялся с дивана и подошел к двери. Лика проводила его взглядом, но не сдвинулась с места. Её как будто пригвоздило, приклеило. И виной тому была не только собачья голова на колене. Коля вышел за порог. Из-за спины донеслось тихое, но чёткое: — Я горжусь тобой. Слышишь? От этих слов внутри похолодело. Как будто треснула капсула с ядом, и теперь через кровь убивала клетку за клеткой. Он кивнул, не оборачиваясь. Он не мог сейчас заговорить, не мог показать лица, потому что сдал бы себя с потрохами. Он знал, что не заслуживает гордости, потому что не справлялся даже с самой простой задачей задачей: «Окончи школу, не влипай в неприятности, не нарушай закон». В неприятности он не влипал, по крайней мере, публично. Но вот с законом… С законом проблемки-таки возникли, и притом почти сразу. Коля мог бы признаться, снять груз с души. Но знал заранее, чем всё кончится. Лика стукнет его по носу, отругает как следует, испугается и расстроится ужасно, а потом простит и заставит Колю поклясться, что он встанет на путь истинный. И Коля поклянётся, совершенно искренне. А потом отойдёт на каких-то пару шагов и совсем забудет, почему так важно быть «хорошим». Опять. Он спускался по пыльным ступенькам в осеннюю темень. Из глаз у него капало. И виной тому было не только стёклышко.