Глава 11
25 октября 2022 г., 15:09
Неизбежная ссора — да, неизбежна. Тони не совсем ожидал, насколько ужасной она окажется. Это даже не ссора. Именно это, без сомнения, и делает всё настолько ужасным.
***
— Повтори, пожалуйста. Ты планируешь… работать с Щ.И.Т.? Тревожные звоночки гремят оглушительно и чертовски отчётливо. Это не тревога и даже не злость, что он видит сейчас. Нет, это обида мелькает на лице Итачи, краткая, но разрывающая сердце. Слишком быстро его лицо разглаживается до состояния пустой маски, будто его никогда не касались эмоции. Что? — Я… я обдумал это, серьёзно обдумал, и… да. Возможно? Они хорошие ребята, ну, номинально. А я всего лишь один человек, понимаешь? — Понимаю, — пауза тяжела, почти зловеща. — Ладно. Если это то, чего ты хочешь, — он кланяется. Реально кланяется Тони, как не делал с тех самых ужасных дней, когда был ещё почти тенью из лагеря смерти. — Спасибо, что сказал мне. Тони никогда не видел, чтобы он двигался так. Странность всего происходящего выбивает его в полнейшее молчание. Он просто смотрит, как его… как Итачи ускользает прочь. Нет, не ускользает, а почти крадётся, его тело двигается с профессиональной, дисциплинированной чёткостью. Так их, наверное, учили двигаться. Почему он… Что произошло? — Отлично сработано, сэр. Тони моргает, садится, мысли разлетаются обрывками, гудят, как рой пчёл. Это не… Он же не сказал, что собирается его бросить. Он беспокоится, что это привлечёт внимание Щ.И.Т.а? Щ.И.Т. и так уже знает о нём просто потому, что он находится рядом с Тони. Он волнуется? Боится, что с ним будет, если Тони умрёт? Нет, это не имеет смысла. Если уж на то пошло, Тони будет в большей безопасности с крупным агентством, чем если продолжит работать в одиночку. Может, дело в том, что он планирует продолжать свою деятельность как Железный Человек? Пеппер, да, беспокоилась, но… Он и представить не мог, что Итачи будет… — Мне нужна помощь, ДЖАР, — о да, как же нужна. — Я облажался, и не могу, хоть убей, понять как. Пауза долгая и, да, довольно обвиняющая. ДЖАРВИС зол. — Мастер Итачи полагает, и я склонен с ним согласиться, что Щ.И.Т. — это та самая шпионская организация, которая и приобрела его. Тони вздрагивает, откидывается в кресле, в ушах звенит так сильно, что слова едва пробиваются сквозь это звонкое, беспощадное эхо. — Мы проверили всех крупных игроков в Америке, и ни у кого из них нет ни средств, ни возможностей установить связь с организацией, державшей его ранее. Это либо Щ.И.Т., либо правительство. Я могу проникнуть в любой отдел правительства. Мы исключили все остальные варианты, насколько это было возможно. Как вы должны были знать, сэр. Наши выводы находятся в досье «Операция: Спящая красавица». В соответствии с вашими же инструкциями. Дышать. Просто дышать, сквозь тошноту. Это… это не нормально, это самое далёкое от нормы, что только можно представить, но это поправимо. Это… — Где он, ДЖАР? Мне нужно… — Я не уверен, что должен делиться этой информацией, сэр. Боже правый. — Я не собираюсь причинять ему боль, ДЖАР, чёрт, мне нужно объяснить. Я не знал! — Это лучше? Нет, это не лучше. Это совсем не лучше. Ты… Ты никогда не учишься, да, Старк? Просто не можешь удержаться. Видишь человека или организацию, которые способны разобраться со всем тем, чем тебе самому скучно заниматься, и не можешь устоять. А теперь… Теперь Итачи думает, что ты мог бы… Нет, хуже, даже если он верит, что ты не знал, он теперь точно знает, что ты — тот самый человек, который легко свяжется с монстрами, если они хоть немного постараются и прикроются приличной маской. Просто, потому что это удобно. — Пожалуйста. — Он в своей студии, сэр. Тренируется. Чёрт.***
— Ты можешь спросить его? Я не могу постучать, — голос звучал отрывисто, Тони не мог заставить свои руки перестать теребить тряпку, которую подобрал в мастерской. — Он говорит, что вы можете войти. Тони не мог сосредоточиться, но понимал: рано или поздно придется начинать заглаживать вину перед ДЖАРВИСом. Он был в ярости — и имел на это полное право. Разочарование в тех, кого любишь, всегда больнее всего. — Спасибо. Дверь открылась, и на пороге его встретил Итачи, вежливо поклонившись. — Чем могу помочь? — спросил он, выпрямляясь. На его лице не дрогнул ни один мускул. Пустая страница, готовая быть исписанной. — Я хотел извиниться. Ты… выслушаешь меня? Итачи ничего не ответил, но выражение его лица стало еще более застывшим. Если это вообще было возможно, оно окончательно окаменело. — Пожалуйста. Я обещаю, что больше не буду… не стану тебя тревожить после этого. Просто… мне нужно извиниться. Звук разрываемой ткани в его руках был настолько громким, что заставил его самого вздрогнуть. Итачи, казалось, даже не заметил. Весь его взгляд был прикован к Тони. — Пожалуйста? — Я следую за тобой, Тони. Если ты хочешь, чтобы я слушал, я слушаю. Он сглотнул, изо всех сил пытаясь подавить накатывающий приступ паники. Что это за бред? Он думал… Думал, что Тони хочет заставить его работать с Щ.И.Т.ом? Или… собирался на самом деле сделать это ради него? — Только если ты сам хочешь, — наконец выдавил он из себя, стараясь говорить максимально спокойно. — Это очень важно. Я много совершаю глупостей, причиняю боль всем, кого встречаю. Поэтому я буду предельно честен. Только если ты сам захочешь. Скажи «нет», и я уйду. Попробую позже… может, попробую уговорить ДЖАРВИСа хотя бы передать мои извинения. — Я всегда готов слушать тебя. У него защипало в глазах, в горле застрял комок, похожий на подступающий рыдания. — Спасибо. Ладно. Во-первых, это не оправдывает меня, но ты должен знать: я не… не читал твои записи. Я не знал, что ты и ДЖАРВИС выяснили о Щ.И.Т.е. Я знаю, это ничего не меняет, но я бы никогда… — глубокий вдох. — Я бы никогда не стал работать с теми, кто причинил тебе боль. Твои враги — мои враги. Пауза. — Всегда. Пожалуйста. Некоторая часть ледяного оцепенения ушла из его позы, но на лице по-прежнему застыло пустое выражение. Пустота, как начал понимать Тони, была способом Итачи справляться с душевной болью. — Ты не знал? — Клянусь жизнью. Я… — ты должен это сказать. — Мой отец основал Щ.И.Т. давным-давно. Я никогда… Я знал, что они замешаны в грязных делах, но Фьюри… Я думал, они были, ну, нейтрально-добрыми. Понимаешь? Моя тетя Пегги была для меня всем, когда я был ребенком. Она руководила организацией, была предыдущим директором. Я… наверное, я ее плохо знал. Еще одна льдинка растаяла. На лице Итачи мелькнуло первое проблеск эмоций — боль сочувствия. — Я не знал этого. У тебя есть связи с этим Щ.И.Т.ом. — Да. Да, — даигайся дальше, пока хватает смелости. — Это не оправдывает того, что я, возможно… мог что-то построить для них… — вдох-выдох. Плачь потом. Сейчас не время. — Но я делал это не со зла. Это не было преднамеренно. Я просто… не обратил внимания. Итачи кивнул. — Я понимаю. Но в его позе оставалось слишком много напряжения, чтобы это звучало как утешение. И это правильно. Если ты находишь утешение в таком неопределенном «Я понимаю», значит, ты снова идешь по пути, где видишь только то, что хочешь. — Еще за что мне нужно извиниться: возможно, в своей эгоистичной слепоте я дал понять, что ожидаю, что ты повторишь мои ошибки. Я не жду этого. Никогда. Я никогда, никогда не буду указывать тебе, что делать. Если я вдруг начну, я бы хотел, чтобы ты убрался из этой ситуации, потому что это будет означать, что я окончательно сошел с ума и меня нужно изолировать. Итачи снова замер. В пустоту, оставшуюся от сочувствия, медленно проникал гнев. — Я последую за тобой, Тони Старк, до твоей смерти или своей. Ты можешь думать, что остановишь меня. Ты ошибаешься. Тони резко выдыхает короткий, яростный смешок. Чёрт, но голос Итачи как будто стал глубже. Он звучит почти на пределе слышимости, вибрируя в воздухе, подчёркнутый магией, заполнившей комнату. — Я не добрый, Тони Старк. Не забывай этого. Я не безобидный, не наивный и не мягкий. Но я верен. Это не изменится. Это не может измениться. Нет места, куда бы ты ушёл, а я не последовал бы за тобой. Тони напрягает колени, вкладывая всю свою силу в то, чтобы не позволить предательскому телу побежать прочь. Ты всё испортил. Теперь разруливай. Страх перед одиночеством и предательством, да? Может, ты боишься того, что люди опровергнут твои ожидания? — Я не жду этого от тебя. Я… чёрт, я польщён, но я не могу быть твоим лидером, Итачи. Ты — мой равный. Он превосходит его во всех смыслах, но кого это волнует. — Мы… мы ведь команда, не так ли? Ты, я и ДЖАРВИС? Пеппер и Роуди на подхвате, с семью очаровательными поп-звёздами и Даем в роли нашего талисмана? Я не лидер, Итачи. — Команда? — глаза Итачи расширяются, а губы растягиваются в опасной улыбке. — У меня нет команды, Тони. Монстрами руководят и ограничивают их. Направляют и запирают. А ты… Ты хороший, Тони. Настолько, что иногда больно смотреть на тебя. Ты создаёшь и даришь так много… Я не могу быть твоей командой. Я могу быть твоим. Я твой. Но я не могу быть твоим равным. Я не равен тебе. — Это неправда, — отвечает он. Он не ожидал этого. Праведного гнева, разочарования, ярости — да. Самоотвращения? Он никогда не знал, как справляться даже со своим собственным, не говоря уже о таком, как у Итачи. — Ты, безусловно, один из самых невероятных людей, которых я когда-либо знал. Ты лучше, чем я заслуживаю. Я бы… я бы был честью удостоен стоять с тобой плечом к плечу. Работать, чтобы быть достойным. Итачи снова коротко шипит, его голос вибрирует в воздухе, а энергия его магии растёт, достигая почти боевой интенсивности. — Ты так думаешь? Ты не знаешь, кем я был. Что я делал. Слова… Я покажу тебе. Его руки быстро поднимаются, складывая странные знаки — магический фокус. Чёрт. Что… Мир вокруг них меняется, сдвигаясь в… какую-то деревню? Дома невысокие, одноэтажные, тянутся вдоль широкой грунтовой дороги. Деревянные строения, чем-то напоминающие феодальную Японию, красивые святилища повсюду. Всё это выглядело бы уютно, если бы не повсюду царящая смерть. — Это память, — произносит Итачи, стоя рядом с ним. — Смотри. Фигура — крошечная, в серо-чёрной одежде, с двумя мечами в руках, выходит из дома. За ним остаётся след крови — хотя следов ног, странно, не видно. Это… Это Итачи? Пока этот ребёнок приближается к самому большому дому, мир меняется, словно следуя за ним, как… как камера в фильме. Только если бы фильм позволял чувствовать удушающий запах смерти и боли, если бы твое тело ощущало, как капли дождя ударяют по коже, не смачивая её. Как… чёрт, это… это что, омут памяти? Настоящий омут памяти? Запах крови и пыли, превращающейся в грязь, смешивается в воздухе. Слышатся звуки природы — сверчки, птицы. Он думал, что животные достаточно умны, чтобы сбежать от… от этого. Но, похоже, нет. Движение на периферии привлекает его внимание — белка шустро взбирается на толстый ствол дерева, грызёт орех, как ни в чём не бывало, игнорируя кровавую резню вокруг. — Мои родители, — говорит Итачи, и мир снова меняется. Маленький Итачи снимает странную жуткую маску — чёрт. Это… Настоящий ребёнок подходит к мужчине и женщине, сидящим на коленях перед святилищем. Они невероятно красивы. Тони сразу видит сходство. Они не поворачиваются к сыну, но он уверен, что они чувствуют, как сильно тот дрожит, слышат его учащённое дыхание. — Он сказал, что гордится мной, — тихо говорит взрослый Итачи, синхронно с тем, как ребёнок в воспоминании собирается с духом, судорожно сжимая меч. — Что я нежный ребёнок. Он точно подгадал момент — меч поднимается. — Это ещё не всё, — добавляет Итачи. Если бы Тони хоть немного контролировал ситуацию, если бы мог собрать мысли в кучу, он бы, возможно, возразил, попросил бы… чёрт, пощады. Но нет. Мир снова меняется, теперь это внутренний двор. Два ребёнка стоят друг напротив друга, неподвижные, пока что. У лица маленького Итачи почти нет выражения, но он ещё не так искусен в маскировке, как теперь. Внутри прорываются безумие, горе и страх. Второй ребёнок — совсем маленький, лет пяти, с пухлыми щеками, измазанными кровью, — кажется, почти за пределом осознания. — Мой младший брат, Саске, — взрослый Итачи, его Итачи, перемещает их ближе, пока дети говорят что-то друг другу. Маленький Итачи делает вполне достойную попытку говорить низким, угрожающим тоном. Если бы этот мальчишка не был уже наполовину безумен, он, вероятно, заметил бы слёзы. — Я пробуждаю его Шаринган, наши глаза, чтобы он никогда не смог забыть эту сцену. И я говорю ему: расти, становись достаточно сильным, чтобы убить меня. Тогда моя миссия выполнена. Я возвращаюсь к своему правительству и докладываю: я сделал, что вы хотели, теперь вы обязаны оставить моего Саске в живых. А затем я бегу, становлюсь шпионом, внедряюсь к врагу. Тони не может оторвать взгляд от маленького Итачи, но краем глаза ясно видит, что взрослый Итачи не сводит взгляда с младшего брата. Ребёнка, который уже плачет, обезумевший и сломленный. Безумие уже оседает в его душе. Этот мальчишка — да, с ним покончено. — Верни меня домой, пожалуйста, — выдавливает он из пересохшего горла. Он… да, он тоже плачет. Худший, самый ожесточённый психопат бы заплакал. Здесь… да. Дети, убивающие своих матерей и отцов… — Я не могу… Пожалуйста, Итачи. — Как пожелаешь. Воздух вокруг них снова меняется, и они возвращаются в Нью-Йорк, в ярко освещённую студию Итачи. Дай посапывает в углу, а на заднем плане играет «Спящая красавица» Чайковского. Тони спотыкается, но успевает схватить себя, сглатывая, чтобы не вырвало. Знакомые признаки панической атаки уже дают о себе знать: подступающий иррациональный страх, ощущение, будто вода поднимается к носу, перекрывая дыхание. Он не может дышать… Язык Дая мягко лижет его лицо, от челюсти к носу и вверх, к линии роста волос. Щенок извивается в его руках, скулит и пытается одновременно забраться повыше и задушить его своей преданностью. — Привет, дружок, — сипло говорит он, уткнувшись лицом в мягкую шерсть на животе собаки. — Спасибо, — чёрт возьми, эмоционально поддерживающие животные — это настоящее спасение. Даже ДжАРВИС не может так быстро отговорить его от надвигающейся панической атаки. Он поднимает глаза и тут же снова опускает их, спрятав лицо в пушистый живот щенка. Окей, Итачи сидит в том же чёртовом японском стиле, что и его родители, когда-то давно. Идеальное повторение позы его отца и, ещё более ужасно, матери. Они могли бы быть одним человеком, почти неотличимы. — Господи, — говорит он. — Не… я прошу, ладно? Вежливо. Пожалуйста, больше никогда не садись так в моём присутствии, хорошо? Или, если всё-таки соберёшься, предупреди, чтобы я успел закрыть глаза или отвернуться. Чёрт, Итачи. — Как скажешь, Тони. Он проглатывает нарастающую истерику, ярость и всё остальное. Ставит это в ряд с остальным дерьмом, как с Таем и Обадией. Вот так, очень здоровый подход. — Так вот… я не знаю, что ты ожидаешь от меня после этого, кроме как набить тебя шоколадом и порыдать от души. Но… — он медленно двигается к Итачи, с Даем в руках. Чёртов щенок уже почти такого же размера, как он сам, какого чёрта. — Послушай, я стараюсь не делать ценностных суждений о твоём мире, да? Я знаю… я знаю, на что способны люди. Земля преподала этот урок снова и снова. Люди? Они не рождаются с врождённой моралью, как бы нам этого ни хотелось, да? Я не сужу твой мир за его школы убийств. Если такова игра, значит, приходится играть. Но, — он почти пересёк половину комнаты, ползком, на коленях, как полный идиот. Итачи всё ещё стоит, как очень острая, очень опасная заводная игрушка. — - Это было неправильно. У большинства людей нет врождённой морали, но заставить ребёнка убить свою семью? Это неправильно. Это зло, какими бы ни были экономические или политические давления. Я не… Быть жертвой не делает тебя монстром. — Жертва… — голова Итачи резко поднимается. — Саске был жертвой. Все дети, которых я убил по приказу безумца — они были жертвами. У меня был выбор, и я выбирал неправильно. Снова и снова, пока Саске не убил меня. Господи боже. Его брат… Иисус Христос. — Ты тоже был ребёнком, милый, — Тони едва сдерживается, чтобы не переборщить с ласковыми прозвищами. — По сути, ты до сих пор остаёшься им в чём-то. Итачи скептически усмехается, а Тони сглатывает. — Ладно, в нашей последней большой войне… Мы тоже посылали детей на фронт, но Германия… они отправляли совсем молодых парней. Четырнадцать, пятнадцать лет, иногда даже моложе. Эти дети… они не были невинными, понимаешь? Они делали ужасные вещи, видели ещё худшие, пережили такое, что можно было бы подумать — они взрослые. Итачи смотрит на него с мрачным пониманием, и Тони ненавидит, что тот соглашается с этим. — Но это не так, понимаешь? Эти дети даже не осознавали ценности собственной жизни, своего разума. Их учили подчиняться, и они подчинялись. Их нельзя было винить за это. Они были детьми, вот в чём дело. Как и ты, дорогой. Мы не наказывали тех, кто выжил, — немногих, кто не пал в бою, — и я бы даже не подумал осуждать тебя. Итачи чуть наклоняет голову, словно не до конца понимает, и Тони видит, что он начинает добираться до сути. — Шиноби становится взрослым, когда заканчивает Академию, — произносит Итачи с лёгкой растерянностью. — Я окончил её в семь лет. — Семь? — Тони не может поверить своим ушам. — То есть ты был на поле боя… в семь? Итачи кивает, на лице появляется циничная усмешка, от которой Тони даже рад, ведь это хотя бы лучше, чем безжизненное подчинение. — Я был, так сказать, вундеркиндом. Но я также был политически ценным ребёнком. Много людей хотели заполучить меня. Большинство из них… получили. — Чёрт… Тони тяжело выдыхает, пытаясь собрать мысли. — Хорошо, это отдельная тема, мы не будем разбирать всё сразу, но когда захочешь, мы обязательно поговорим. Что касается того, что ты был убийцей… я продавал оружие, ты же знаешь. Я понимаю, как работает рынок. Если одна страна создаёт монструозное, но эффективное оружие, остальные начинают следовать за ней, потому что иначе им не выжить, так ведь? Я это понимаю. Я… Меня ужасают обстоятельства, которые вынудили ваш мир дойти до такого, но я не сужу тебя за это. Он глубоко вздыхает, продолжая: — Но! Есть разница между обучением детей сражаться и отправкой их на войну. Хотя нет, сейчас это не главное. Если у тебя армия детей, потому что взрослые не справляются, тогда ответственность лежит на тебе, а не на детях. И если ты посылаешь ребёнка, зомбированного и промытого до костей, убить собственную семью — монстр здесь не он, а ты. — Мы не говорим о морали, Тони, — отвечает Итачи. — Мы говорим о результатах. Они ответственны за то, что создали меня, я согласен, но я всё равно был создан. Твоя правовая система согласится со мной, разве нет? Гражданский, доведённый до безумия своей семьёй или окружением, убивает своих детей — это не отменяет того факта, что он есть то, что он есть. — Обещаю тебе, — Тони говорит с твёрдостью, опираясь на реальность своего мира. — Что если бы сегодня в Америке нашли ребёнка, который убил свою семью, после того как его натренировали, промыли мозги и вынудили это сделать мощной организацией, этого ребёнка ни в коем случае не признали бы виновным. Сколько тебе было лет? — Тринадцать, — голос Итачи становится чуть тише, и Тони замечает, как что-то меняется в его тоне, словно хрупкое стекло треснуло, но не разбилось. — Моя семья… Они хотели восстать. Они были сильны, их было много, и деревня боялась нас. Они планировали переворот. Я… Он сглатывает, явно с трудом признавая слабость, показывая что-то близкое к человечности: — Я родился в войне. Для меня идея новой была отвратительна. Как только я узнал о планах, я пошёл к правительству. К лидеру. Я и мой кузен — мы пытались это остановить. Но вскоре стало поздно. Лидер сказал: «Убей их всех, и мы оставим твоего брата в живых. Или мы убьём всех, включая вас двоих.» — он поднимает взгляд, уже не пустой, но всё ещё далёкий. — Я не хотел, но я сделал. И я ошибся. Они использовали меня, я понимал это тогда, но… Они оставили Саске одного. Без любви. Без семьи. Он вырос почти таким же безумным, как и я. — Ох, милый, — Тони выдохнул тяжело, чувствуя, как слова застревают в горле. — Даже не знаю, что тут сказать. У меня нет остроумного ответа. Это… это страдания, которые я даже представить себе не могу. Но я могу сказать вот что — ты рассказал мне всё, показал всё, и у меня есть два ответа: рациональный и эмоциональный. Он терпеливо ждал, пока в глазах Итачи не появится хоть капля осознания, прежде чем продолжить: — С рациональной точки зрения — ты умер, — возможно, спорно, но, черт возьми, это хотя бы удобная рабочая версия. — Смерть стирает всё. Ни хорошее, ни плохое больше не имеют значения. Моё мнение о тебе будет основываться только на том, что ты делаешь здесь и сейчас. А с эмоциональной стороны… я бы никогда не стал тебя за это осуждать, даже без этого удобного разделения. Я знаю, кто ты, и я верю в искупление. Ты, тот человек, с которым я живу здесь и сейчас, никогда бы так не поступил. Если бы я сказал тебе убить ДЖАРВИСа, ты бы этого не сделал. Ни за что. — Неужели это может быть так просто? — голос Итачи звучал глухо, словно он не до конца верил собственным словам. Лицо его начало медленно оттаивать от каменной маски. — Это кажется невозможным. — Новая жизнь — новые правила, милый, — мягко ответил Тони, замечая, что Итачи всё ещё плачет. Господи, как же тяжело это видеть. — Прости, я, наверное… Ты вернулся? Хорошо, — он выпустил щенка, который давно уже изо всех сил пытался пробиться к своему убитому горем хозяину и в процессе почти изгрыз пальцы Тони. — ДЖАР и я, возможно, начнём немного тебя опекать с этого момента. Извини заранее, но знаешь, есть такой порог трагедии, за которым начинаются объятия, шоколад и горы нелепых подарков. Верно, ДЖАР? — Именно так, сэр, — раздался голос ИИ. — Думаю, я уже опережаю вас в этом вопросе. Прошу прощения, мастер Итачи, но теперь вы являетесь владельцем весьма элегантной квартиры в Сеуле, расположенной напротив семи джентльменов. — Ох, отличный ход, — пробормотал Тони, с трудом проговаривая слова сквозь новый поток слёз, которые почему-то только усилились. Чёрт возьми, он плакал за последние пару месяцев больше, чем за все последние тридцать лет. — Думаю, нам нужен контактный зоопарк. Наполним его кроликами, ламами и ёжиками. Купим здание рядом с этим, переделаем крышу, как тебе идея?
