в технике кинцуги

— Стой, сучёныш!  Кира летит от преследователей, петляя в переулках — оторваться не выходит, а в боку уже начинает колоть, требуя передышки, но если он остановится и попадётся в чужие руки, то больно будет уже далеко не в одном лишь боку.  Боковое зрение неожиданно за что-то цепляется, и Курокава, не задумываясь, разворачивается и ныряет в замусоренный тупик, и сперва не понимает, куда дальше — но уже через долю секунды радостно ухмыляется. Обрывок толстой верёвки, свисающей с балкона второго этажа, покачивается от порывов холодного морского ветра — и чтобы до него достать, приходится хорошенько разбежаться.  С трудом подтянувшись и перевалившись через перила, Кира устало падает на грязный пол, переводя дыхание. Впервые за несколько месяцев на удивительно чистом небе видны звёзды — для такого мегаполиса, как Йокогама, это действительно редкость.  Курокава не знает их названий, хоть и пытался запомнить некоторые, но так и не понял, почему созвездия называют так по-идиотски: ни в одном из множества щедро рассыпанных по иссиня-чёрному небосводу скоплении звёзд, вопреки их названиям, невозможно определить ни Жирафа, ни Волка, ни Лебедя. Дракон больше похож на схематичный рисунок воздушного змея, а Гончие Псы - это просто две точки, какого чёрта вообще? Змея ладно, змея - длинная вереница звёзд, что астрономы соединили между собой белой линией, ещё хоть как-то напоминает своим видом животное, в честь которого была названа. К пальцам вытянутой руки привычно прикасается тёплый мех — он довольно улыбается, повернув голову: крыс безуспешно пытается залезть в прижатый рукав.  — Ты где других растерял? — Риторически спрашивает Кира, усаживая того в карман и осторожно выглядывая вниз с балкона. Переулок пуст, не считая переполненных мусорных баков и колышущегося на протянутой от дома к дома верёвке сохнущего белья. Шипит, когда крыс игриво прикусывает за палец, соскучившись за полчаса разлуки.  Курокава, облегчённо выдохнув, проходит в квартиру — судя по пока ещё едва заметному запаху, витающему в помещении, владельцев квартиры можно уже не бояться. И действительно: в замусоренной комнате, в луже засохшей крови, лицом вниз и с тремя пулевыми между лопатками лежит грузный мужчина — Кира с любопытством присматривается к татуировке, но так и не решается потрогать. Расплывшийся от времени рисунок, составленный из нескольких непонятных фигур, зловеще темнеет в свете единственной горящей лампочки, что освещает комнату тусклым, желтоватым светом, дрожащим от того, как об его источник бьются залетевшие через открытое окно насекомые. Оглядывается, оценивая неплох обставленное помещение, и удивлённо присвистывает, видя холодильник — в такой дыре, как Сурибачи, полноценная бытовая техника в обычных квартирах встречается реже законопослушных людей. Переводит скептический взгляд на убитого. Тянет на члена Портовой Мафии, но точно не он: те либо слишком богаты, чтобы жить в подобном месте, либо рядовые, которые чисто физически не могут позволить себе отрастить подобное пузо. Тем более, что по слухам даже у рядовых зарплата достаточно большая, чтобы хватило снять комнату или квартиру в самой Йокогаме, не говоря уже про общежития для нуждающихся: одно небольшое как раз стоит у старых складов и доков на противоположном конце Сурибачи. Чешет затылок, нерешительно протягивает руку к холодильнику. Отворачивается, снова рассматривает татуировку, высохшую тёмной коркой на грязном паркете кровь, бледную кожу. Вздыхает, открывает дверцу, заинтересованно рассматривает содержимое — содержимое не то чтобы радует, демонстрируя сомнительные пристрастия хозяина квартирки.  Сцапывает бутылку, тут же привычным движением открывая её об столешницу и с наслаждением присасываясь к прохладному пиву, только теперь понимая, как хотелось пить. Берёт вторую, брезгливо морщится, перешагивая кровавое пятно, аккуратно затворяет за собою дверь.  На улицу удаётся выйти незамеченным, и до дома, к собственному удивлению, добирается без лишних происшествий, тенью скользя сквозь изученные за годы улицы Сурибачи. Между пальцев свободной руки легко скользит нож — подарок дедушки на девятый день рождения и лучший друг в уличных драках. Не в тех вялых потасовках ради самих потасовок между теми же Овцами, за последние годы порядочно увеличившимися в количестве и боевой мощи, и парой отрядов Портовой Мафии (как предполагает Курокава, мафиозное начальство даже не особо замечает тёрки с группой подростков в районе старых неиспользуемых складов, если вообще знает о них), а в грязных стычках за территорию или не те слова между такими же одиночками, как он.  Вечерний туман наползает как всегда неожиданно — струится по земле, возникая за считанные минуты, окутывая улицы и навевая воспоминания шестилетней давности. Кире едва исполнилось шесть, когда мама нашла очередного, успешного, по меркам их дыры, хахаля, покрытого татуировками и смотрящего пугающе-пустым взглядом маленьких чёрных глаз и низким голосом, которым он равнодушно потребовал избавиться от пацана, пока не сделает это самостоятельно.  Через неделю мальчик оказался со свёртком вещей на пороге безликого, серого дома с заколоченными окнами и выметенной до голой земли улицей у входа.  Сейчас страх перед открывшим в то утро дверь мрачным, небритым мужчиной средних лет с повязкой на глазу и собранными в куцый хвост светлыми волосами кажется чем-то диким, забытым (да, дедушка умеет быть пугающим — особенно швыряя в него разные предметы по утрам или раз за разом заваливая на обе лопатки, но Кира, в свою очередь, достаточно отбитый, чтобы видеть в этом семейную любовь). Домой он вваливается порядком навеселе, за что тут же огребает подзатыльник и обиженно заваливается на диван — пружина вероломно утыкается куда-то в левую почку, но ему слишком лениво двигаться (ко всему прочему, стоит радоваться, что он попал только на одну из трёх).  — Слышь, сопляк, ты не охерел? — Равнодушно спрашивает сидящий в кресле с газетой дед, смотря поверх очков. — Старик, не нуди… — Смотрит он на мужчину снизу вверх, свесив голову с дивана. Отросшие волосы наверняка собирают всю пыль, но Кира даже рад — проще помыть голову, чем корячиться, одновременно поднимая диван и возя по паркету тряпкой. — У меня плохой день.  — Плохой день — это когда ты на сорок четвёртом году жизни открываешь дверь, а там шестилетний чумазый пиздюк, являющийся отпрыском твоей сбежавшей из дома в подростковом возрасте дочери. — Мужчина забивает трубку под взглядами десятка заинтересованных крыс. — О, а ещё плохой день — это когда тебе сорок пять, и ты вдруг узнаёшь, что этот самый пиздюк является эспером.  — Да-да-да… — Кира расковыривает прожжённую сигаретой дырку в обивке дивана, обнажая крошащийся поролон. — Я помню, как ты ненавидишь эсперов, хватит нудеть. Ты вообще умеешь радоваться? Наото выпускает кольцо дыма, сдерживаясь в шаге от того, чтобы запустить любимой трубкой во внука. Дети — цветы жизни, но он, между прочим, аллергик.  — Я не ненавижу эсперов, хватит нести чушь. Я сам эспер, вообще-то, как и мой брат, и наши родители, и твоя бабушка, и твоя мать — не уверен по поводу отца, но полагаю, что он тоже. — Подверженное дозе никотина тело расслабляется, отпуская нервное напряжение. Мужчина довольно потягивается, закидывая ноги на журнальный столик — бедро простреливает привычной болью.  Курокава задушенно хрипит, переворачиваясь на живот и вперивая в него любопытный взгляд. Наото мысленно чертыхается, понимая, что сказал лишнее.  — Ты не говорил, что у тебя есть брат, старик?! — Да, младший. Рю-кун — самодовольная асоциальная задница.  Мужчина подставляет руку пятнистой крысе, и та тут же доверчиво взбирается на плечо. Животное смотрит на хозяина хитрым взглядом глазок-бусинок, пока Наото бездумно гладит маленькое, поджарое тело.  Кира снисходительно смотрит на деда, поражаясь тому, что человек, который, вообще-то, подстроил свою смерть, чтобы уйти жить отшельником, осуждает чужую нелюбовь к обществу. Это попросту комично, в конце концов.  — Кстати, — Отстранённо начинает он, решив не продолжать тему — дед всё равно ничего больше не расскажет. — В Хромой Акуле пошли слухи, что тебя кто-то опять ищет. А ещё позавчера была зачистка — в пятом квартале очевидная казнь, сам видел.  Мужчина до побелевших костяшек сжимает подлокотник кресла, опасно прищурив единственный глаз. Курокава не понимает, чем вызвано это напряжение — в конце концов, жизнь в нищем гетто, куда сгоняют всех криминальных элементов от мала до велика, никогда не была спокойной и мирной. Прошедший вечер словно срывает деда с какого-то внутреннего предохранителя — он натянут, словно струна, заклеивает окна газетами, фанатично чистит оружие и круглосуточно устраивает внуку проверки, отчего нервы у Киры начинают сдавать к концу второй недели, и он готов уже попытаться прижать старика к стенке с требованием дать объяснения, даже если знает, что окажется в стальном захвате лицом в пол, не успев даже высказаться.  Иллюзия спокойствия появляется только к исходу второй недели, но глубоко в груди селится что-то тяжёлое, тёмное, утробно урчащее и словно бы выжидающее, и единственная ассоциация — Токийский залив в преддверии шторма, разносящего любые оградительные сооружения на береговой линии Сурибачи в мелкие щепки.  Курокава всё ещё не понимает причину волнения, и это подтачивает что-то изнутри, а крысы, чувствуя настроение хозяина, опасливо не высовываются — в один момент Кире становится стыдно, когда он обращает внимание на то, что миски пустуют уже несколько дней. Хоть питомцы и так предпочитают питаться самостоятельно, но это, тем не менее, всегда давало иллюзию нормальности. Он сидит в раменной, беседуя с младшей дочерью Сакамото-сана, когда взгляд отчего-то цепляется за ничем не примечательного мужчину - обычный работяга, таких тут тысячи. Курокава раздражённо мотает головой, агрессивно вгрызаясь в кислую яблочную дольку. Разыгравшаяся паранойя деда, очевидно, передаётся воздушно-капельным путём — ничем иным подозрения относительно самого обычного японца в потрёпанной одежде не объяснить.  Хината щебечет что-то не то о кошке, не то о чьём-то ребёнке, не то вообще о какой-то новой популярной манге — в потоке чужой речи Кира запутался ещё на третьей минуте разговора, а к седьмой смирился и лишь деловито кивает, изображая бурную заинтересованность на особо эмоциональных моментах, с тоской отбивая незамысловатый мотив пальцами по столу — приевшаяся реклама на радио не вылезает из головы уже добрые пару часов. Тоскливо посасывая третий за вечер стакан сока через трубочку, Кира мысленно возвращается к деду, побившему за этот день все рекорды собственной невыносимости — сначала брезгливо разнуделся про немытую посуду, одновременно с этим стряхивая пепел на стол, потом разорался из-за того, что Кира резал хлеб уличным ножом (Кира абсолютно уверен в том, что все ножи предназначены для того, чтобы ими резать — не имеет значения, хлеб это или какие-то оборзевшие утырки), следом друг друга успели сменить слишком крепкий чай, недостаточно хорошо забитая трубка, торчащий гвоздь и как апофеоз — обозвал причиной разыгравшейся мигрени и приказал скрыться куда подальше.  Кира, вспылив и хлопнув по столу и опрокинув консервную банку, заменяющую деду пепельницу, выскочил на улицу, и минимум час ходил по Сурибачи, со всех сил нарываясь на драку. Как назло, именно в этот день, видимо, все решили попрятаться по своим норам, и попался лишь какой-то белобрысый тип, судя по синему браслету — из Овец, почти мгновенно заебавший Курокаву гонором и бесяче громким голосом.  Спустя семь минут он оставляет шестёрок этого ничтожества — о Боже, куда катится мир, если даже у такого косорукого засранца есть шестёрки? — выковыривать своего командира из кучи мусора, направляясь в раменную.   В голове щёлкает.  Мафиозные казни.  Расспросы о Наото в баре.  Разыгравшаяся паранойя деда.  Серия скандалов, закончившаяся выдворением Киры из собственного дома. Подозрительный незнакомый мужик. Блядь. Курокава вскакивает с насиженного места за барной стойкой, на ходу прощаясь с Хинатой, недоумённо кричащей ему что-то вслед — дверь захлопывается, не давая услышать девичьи слова.  Плохое предчувствие разгорается болезненным комком в районе солнечного сплетения, подгоняя идти быстрее — натянутые, словно струны, нервы готовы будто бы порваться и спустить с призрачного поводка напускного спокойствия и самоконтроля.  Какая-то часть мозга всё же обращает внимание на слишком активно снующих вокруг крыс — и у Курокавы темнеет в глазах и сердце пропускает удар от осознания того, что то, что изначально показалось обычной грязью на светлой шерсти, является кровью.  Он срывается с места, перескакивая кучи мусора и срезая путь через крыши, взбираясь вверх по водопроводным трубам и проводам. Ноги скользят по влажной после недавнего дождя кровли, а из окон вслед доносятся гневные крики и проклятия. Стараясь смягчить падение, спрыгивает в кусты, всё же ударяясь локтём и ладонью во время торможения, вновь вскакивает на ноги — до дома буквально полквартала, но даже издалека Кира видит, что их старая рассохшаяся дверь, которую можно захлопнуть только определённым способом давя ногой и плечом, приоткрыта.  И, когда он наконец влетает внутрь, распахнув дверь с ноги, — ужас прошибает позвоночник Киры — он падает на колени в лужу крови, перед привалившимся к стене дедом, смотрящему на него разочарованным взглядом.  — Старик, ты… — Срывается Кира, пытаясь не сорваться в истерику. — Какого… — Угомонись и послушай, сопляк. — Хрипло выдыхает дед, кривясь от боли. — Я надеялся, ты не додумаешься и не успеешь, но этот ублюдок слишком мстительный, а твои мозги я недооценил.  — Заткнись-заткнись-заткнись, бля, дед, лежи, я ща найду врача… — Частит Кира, судорожно оглядываясь в поисках чего-то, способного заменить жгут.  — Прекрати, Кира-кун. — Тихо просит Наото, и парень замирает, слыша непривычное из чужих уст имя. — У меня прострелены колени и плечо, блядь, пацан, я либо сдохну ещё до больницы, либо буду влачить существование жалким инвалидом, скрываясь от врагов до самой смерти, ты этого хочешь? Курокава сглатывает, последними усилиями сдерживая слёзы, готовые сорваться в любой момент. Белые пальцы до судорог стискивают ткань штанов, уже начинающую трещать. — В комнате, под половицей, лежит ключ от банковской ячейки. — Дед смотрит устало, на глазах бледнея и покрываясь испариной. — Там деньги на похороны и документы на вклад на твоё имя, должно хватить на первое время. Моё оружие забери себе, и храни, сучёнок, как зеницу ока, это память о моих родителях. — Мужчина сдаётся и всё же болезненно стонет, прикрывая глаз. — И конверт. Его отдай моему брату, если… Когда ты с ним встретишься. Рю-куну ты можешь доверять, хоть он и замкнутый, повёрнутый на службе трудоголик. Передай ему… — Наото с хрипом переводит дыхание, смотря на молчаливо роняющего слёзы внука. — Что я его прощаю и люблю. И ты живи и помни — короткая, но счастливая жизнь лучше скучной и долгой.  Кира мелко, судорожно кивает, утирая глаза рукавом куртки. Десятки крыс вокруг суетятся, пищат, лезут на одежду, чувствуя настроение молодого эспера, но тот сосредоточен только на старике.  — А теперь… — Неожиданно твёрдо произносит дед, хмуря светлые, тонкие брови на бледном лице. — Ты же знаешь, что делают с ранеными лошадьми? — Нет, блядь, нет-нет-нет, дед, ты, — Шокированно шепчет Курокава, отшатываясь назад и зеленея. — Я не буду тебя убивать, пожалуйста, не проси, старик, я не смогу…  — Сможешь. — Мрачно рубит Наото, кивком указывая на лежащий в углу пистолет. — Последнее желание — закон. Только подкури напоследок, ради Бога, я и так не успел из-за этой твари.  У Курокавы дрожат пальцы, дрожит зрение, дрожат колени — дрожит весь мир, в конце концов, разрушаясь до фундамента в очередной раз, и на постройку чего-то нового наверняка уйдут месяцы и годы, как и тогда, шесть лет назад.  Огонёк сигареты притягивает взгляд, гипнотизируя, словно бы пытаясь отвлечь от происходящего.  Кира отрешённо подбирает пистолет.  Взгляды светло-лиловых глаз пересекаются.  Кира сглатывает, взводя курок.  — Люблю тебя, старик. Спасибо за всё.  — И я тебя люблю, мелочь. Горжусь тобой. Не подведи. Кира наводит пистолет — вопреки страху и буре внутри, руки не дрожат.  Дед ухмыляется.  Кира стреляет. Пистолет с громким стуком выскальзывает из вмиг обессилевших пальцев.  Курокава падает на колени.  Взгляд Наото стекленеет.  По паркету расползается кровавое пятно.  Равнодушную к чужому горю улицу в Сурибачи сотрясает нечеловеческий вой.