в технике кинцуги

Похороны проходят мимо него. Кира с отсутствующим видом смотрит, как простой деревянный гроб въезжает в печь, и молчаливо сидит все полтора часа в углу недорогого зала прощания. Сакамото-сан, единственный приглашённый, практически непрерывно курит, время от времени пытаясь поддержать Курокаву — то словесно, то неловко кладя руку на плечо, то предложениями временно пожить у них. Поджимает губы, щурится, опуская уголки рта, временами прокашливается, словно бы желая о чём-то поговорить. Кира молчит. Бросает пустые взгляды, сжимает губы до их онемения, хрустит бледными, худыми пальцами, на автопилоте идёт, точно привязанный, за мужчиной на территорию кладбища. Слёз уже нет, но сердце колет, когда чёрная урна с выгравированными серебристыми цветами опускается в небольшую могилу. Из трещинки на губе по подбородку скатывается капля крови, соскальзывая вниз, на скрещенные на груди руки, вынуждая непонимающе смотреть на тёмное пятно на болезненно-серой, сухой коже. Сакамото-сан вежливо кашляет и проникновенно смотрит ему в лицо, говоря, что будет ждать у ворот, и Курокава машинально кивает, лишь спустя пару секунд осознавая, что остался совершенно один. Кира нерешительно переводит взгляд на заранее установленный памятник — и пусть официально, по поддельным документам, тут захоронен прах некого Сато Хидео, гравировка на тёмном мраморе всё же была заказана с настоящим именем, как и просил дедушка в письме, оставленном в банковской ячейке. Курокава садится на корточки, нерешительно прикасаясь пальцами к аккуратно выбитым на каменной поверхности светлым иероглифам. Видеть их до боли странно. «Хироцу Наото». Трёт воспалённые, покрасневшие глаза, медленнно поправляет неизвестные цветы у памятника, приглаживает свежую землю. Устало поднимается. — Я отомщу, старик. Эта мразь кровью захлебнётся, клянусь. Территорию кладбища покидает, не оборачиваясь. *** Киру ломает. Корёжит внутри, перекраивая все представления о себе, словно бы насмешливо демонстрируя: вот как, Курокава, может болеть внутри, вот как можно страдать, вот что такое отчаяние, и самое время познакомиться с ними получше. Пульс замедляется — он смотрит в стену третий час, думая лишь о холоде-холоде-холоде, сидит под струями ржавой воды, давит пальцами на виски, пока воспалённые, больные глаза не перестают видеть рыжие разводы и не начинают — кровавые. С отвращением на лице бьёт кулаком по плитке, развеивая иллюзию и превращая её в реальность. Идёт на кухню. Ставит чайник. Бездумно смотрит на царапину на столе. Чайник остывает. Ставит повторно, заваривает чай, пробует, добавляет сахар. Понимает, что не хочет, выливает в раковину и бросает кружку на гору так и не мытой с того утра посуды. Щёлкает зажигалкой впустую. Идёт в гостиную. Ложится на диван, ковыряет дырку в обивке, встаёт, садится в кресло, берёт в руки нераскуренную с того утра «плохо забитую» трубку, вертит в пальцах, откладывает обратно на стол. Идёт в спальню. Перебирает одежду. На автомате играет с крысами. Застилает кровать. Расправляет складки до идеала. Снова идёт на кухню. Сакамото-сан в очередной раз отправляет к нему Хинату — та клянётся, что просто принести еды. Курокава знает — проверить, жив ли он. Давать девочке деньги он боится и обещает занести позже. Но неделя сменяет неделю, а он так и не выходил из дома. Рыжая крыса болезненно пищит, когда он слишком сильно сжимает хвост. Извиняюще гладит. Непонимающим взглядом буравит пустую коробку корма. Становится мучительно стыдно. И больно. Гнев вздымается резко, накатывая не волной, нет, — настоящим цунами. Коробка отправляется в мусорку, мусорка — в стену. В столешницу входит по самую рукоять кухонный нож. Ширмы, заменяющие стенки, летят в стороны, дверь шкафа слетает с петель, нагромождение коробок падает с ужасающим грохотом, поднимая столб пыли. Силы иссякают так же резко, как и появились. Колени подкашиваются, болезненно соприкасаясь с полом. Тело колотит в рыданиях. Маленькую квартиру сотрясают судорожные завывания. *** Курокава молчаливо всовывает деньги в руки отнекивающегося Сакамото-сана, упрямо хмурясь и поджимая губы. Под прицелом взбешённого взгляда виновато давится порцией рамена. Желудок сводит от первой за полтора месяца порции нормальной еды. Карман жжёт бумажка со сделанным по памяти рисунком. Хромая Акула, и днём выглядящая отвратительно, по ночам больше напоминает притон (которым, в каком то смысле слова, и является). Кира по привычке, натянув улыбку, салютует знакомому бармену, втекая тенью через вход для персонала. Подслеповато щурится, осматривая ещё не слишком заполненное помещение — основной наплыв по обыкновению будет часа через полтора, когда закончится смена в порту. Девочки из блядушника со второго этажа радостно улыбаются, зовя к себе, и Курокава падает к ним на диванчик, тут же взятый в оборот — персонально для него сок, какие-то вяленые закуски и тонны сочувствующих взглядов, к счастью, без соболезнований вслух. — Добрейшего времени суток, дамы. — Вытягивает ноги, закидывая на стол. Нана, подмигнув, передаёт ему бутылку пива — покрытое конденсатом стекло приятно холодит кожу. — У тебя ж там день рождения был, Кира-кун? — С ленцой тянет она, закуривая от чьей-то сигареты. — Вроде как теперь достаточно взрослый, чтобы пить. Кира хрипло смеётся, запрокинув голову. С непривычки горло саднит, и смех выходит словно бы не своим, отчего возникает чувство нереальности происходящего. — Тринадцать лет — возраст согласия, Нана-тян. Пить я смогу только после… Кажется, двадцати? — Кошмар какой. — Сокрушённо бросает девушка, наигранно печально качая головой. — Мы тут, оказывается, преступная группировка по спаиванию малолеток. — Нана вдруг поигрывает бровями, томно закусывая губу. Киру вновь пробивает на смех. — Если теперь, как выяснилось, всё законно — молодой господин не хочет поразвлечься? Курокава округляет глаза, критически осматривая высокую шатенку в кружевном белье. Внутри что-то слабо отзывается — об этом Кира напоминает себе задуматься позднее. У него, практически выросшего в атмосфере дешёвых борделей, баров и трущоб, сложно вызвать смущение или отвращение. — Поразвлечься? — Тихо переспрашивает он, ощущая сгустившееся над столом заинтересованное напряжение. — А где у госпожи хранится мелочь для автоматов? Пару мгновений висит напряжённая тишина, а затем стол разражается громовым хохотом — Кира довольно ухмыляется, смотря на девушку, вытирающую выступившие от смеха слёзы. — А если серьёзно, то не поможете слегка? Под заинтересованные взгляды Курокава вытягивает из кармана аккуратно сложенный схематичный рисунок — спустя месяцы память не гарантирует стопроцентного попадания, но он старался, пытаясь перенести увиденную буквально полминуты татуировку на бумагу максимально точно. — Я определённо видела парня с чем-то похожим. — Задумчиво хмурится Тэмико-тян, всматриваясь в набор символов. — Не такое же, точно, потому что такое я бы запомнила — это немного переделанный символ Венеры, но было что-то в таком же стиле и с точно такой же окантовкой… — Прости, символ Венеры? — Хмурится Кира, замерев, точно взявшая след гончая. — Ну Венера, планета, там все планеты в… как это называется, — Тэмико сосредоточенно стучит пальцем по столу, смотря в одну точку. — а, Солнечная система, точно. Ну и у каждой планеты свой символ. Если убрать эти рога, — Она ткнула пальцем в пару запятых на рисунке. -то получится символ Венеры. — Недели три назад, кстати, пыталась девчонка устроиться, — Неожиданно для всех вдумчивым, грудным голосом начинает всегда отрешённая и молчаливая Юдзу-сан. — ей отказали как раз из-за татуировки на груди. Кажется, окантовка была та же самая — но внутри полумесяц. Не знаю, поможет тебе или нет. — Тихо добавляет она, неуютно передёрнув плечами под скрестившимися взглядами. — Я то видела её, потому что единственная без работы в тот вечер сидела. Сосредоточенно кивает, благодарно улыбаясь — в голове уже крутятся шестерёнки, сопоставляя факты. Допивает пиво, с прищуром наблюдая за первым этажом бара, куда уже начала стекаться основная масса посетителей: девушки постепенно стали с ним прощаться, расходясь по клиентам, и Кира скользит вниз по затёртым до блеска перилам лестницы, тенью снуя между уже порядком накидавшихся тел и высматривая интересующие детали. Но, конечно, Бог запретил надеждам Киры сбываться, потому что в течении полутора часов определённо не появляется ни единого признака банды этих проклятых астрономов — только потные портовые грузчики и провонявшие рыбьими потрохами моряки с маленьких рыболовных судов. Уличный воздух ласково облизывает потоками тёплого летнего ветра уставшую от духоты прокуренного помещения кожу, отрезвляюще действуя на расслабившуюся голову. Кира с тоской смотрит на вышедшую из-за туч молочного цвета луну, медленно бредя по одному из полуразрушенных кварталов — уже не помнит, был ли причиной взрыв в самодельной нарколаборатории, или же в очередной раз разошёлся какой-нибудь перебравший эспер. Ноги привычно несут в сторону заброшенных и медленно гниющих деревянных складов между пустырём и рекой — если где и можно развеяться, нарвавшись на хорошую драку, так это на стыке территорий Овец и нескольких вечно воюющих между собой и меняющихся банд поменьше — эта зона давно имеет нейтральный статус, будучи одновременно слишком затратной и проблемной для завоевания и контроля, но при этом оставаясь достаточно культовым местом, чтобы так просто от неё отказаться. Вялая грызня банд прекрасно маскирует деятельность редкостных отбросов и скрывает неофициальный статус площадки для самосуда — слишком удачно сложились постоянные тёрки за территорию и отсутствие контролирующей её группировки, выгодно позволяя одновременно творить там то, что обычно брезгуют делать у себя дома, и не нести за это ни малейшей ответственности. Талантов у Киры, спасибо жизни, с рождения жёстко поимевшей его во всех позах, много. Он вообще та ещё многогранная личность. Может вскрыть замок проволокой. Может снять сигналку с машины. Умеет приготовить обед из кучи невнятных объедков. Знает, как избить человека до полусмерти, не оставив синяков, и знает, как превратить человека в сплошную гематому, не нанеся ни единого серьёзного увечья. Он неплохо мухлюет в карты, определённо умеет наёбывать даже самые наёбывательные автоматы с игрушками, в чём, конечно, никогда никому не признается, хорошо стреляет и на редкость выёбисто крутит нож тремя десятками разных способов. И это даже не говоря о способности, дающей возможность знать то, что он знать не должен. Но лучше всего у него выходит разрушать, ломать и уничтожать — жизнь свою бесполезную, вещи, ебальники. Есть что-то восхитительное в том, чтобы отключить голову, положившись лишь на подсознание и раздавая пиздюли направо и налево — и ему для этого не нужен даже повод, достаточно одной только возможности. Набить кому-то морду он может совершенно бесплатно, без записи и регистрации. Можно бесконечно обсуждать и мусолить темы добродетели, смирения и всепрощения — но в чём толк подставлять вторую щёку, если можно вырвать руку, чтобы та никогда больше не посмела подняться повторно, и втоптать наглеца в землю? Даже если рай существует, то создан он явно не для таких, как он. Такие, как он, с детства выгрызают себе собственную кривую дорожку, и справившись с первой задачей — отрастить зубы, наступает вторая, куда более сложная — не обломать их. Кира видел таких неудачников — полгода назад один идиот, отрастив первую щетину и уникальную самоуверенность, полез с ножом на рыжего Короля Овец. Даже Курокава, несмотря на свой признанный всеми талант к ближнему бою, вряд ли рискнул бы полезть на эту лохматую бешеную псину с ебанутой ухмылкой без плана и с самодельной заточкой паршивого качества наперевес, о чём во всеуслышание и заявил. Рыжий, услышав это, обернулся, безошибочно определяя его среди жаждущей зрелищ толпы, осклабился широко, облизывая окровавленные губы и сплёвывая не то на труп, не то на почти труп неудачника, ногой прижатого к заплёванной окурками земле, и приглашающе крутанул в худых пальцах бабочку. Кира тогда оказался неправ — что в рукопашке, что во владении холодным оружием, не говоря уже об огнестреле, Накахара ему явно уступал, пусть и маскировал это своей сумасшедшей способностью. Рёбра фантомно ноют из-за воспоминаний об ужасном воздействии гравитации на, как оказалось, пугающе хрупкое человеческое тело, когда до тонкого слуха долетают протестующее, судя по тону — детское мычание и звуки борьбы. Брови взлетают в недоумении — Курокава знает, что, возможно, он никогда не откроет никаких новых законов математики и не будет номинирован на Нобелевскую премию (его максимум — премия Дарвина), но кое-чего в этой жизни он всё-таки стоит и в чём-то разбирается. И из замусоренного тупика, образовавшегося после обрушения крыши одного из зданий, определённо доносятся не звуки драки — если, конечно, он не упустил какую-нибудь новую моду у семилеток: гулять по ночам по заброшенным полуразрушенным районам и устраивать свои детские бои. Прикрывает глаза, концентрируясь на тихо снующих повсюду крысах, ища, над кем перехватить контроль для разведки ситуации, и с трудом ловит нить над одной из десятка копощащихся в мусоре тварей. Ощущает, как животное расфокусированно поднимает голову, отвлекаясь от поедания какой-то дряни, и заторможенными прыжками вылезает на поверхность из-под кучи обломков здания. Морщится с непривычки — подобное приходилось практиковать всего трижды, а на незнакомом животном и дальнем расстоянии вообще впервые, отчего на восприятие наваливается слишком много новых чувств. Растерянно оглядывается в поисках источника подозрительных звуков, вертясь на куче поросших мхом и потемневших от времени бетонных обломков, и лишь спустя десяток секунд выцепляет мужскую фигуру, плохо различимую за чахлой кроной низкого дерева, и брыкающегося ребёнка в его руках. Кира с ощущением липкого отвращения отрубает способность, в пару секунд вынимая из кармана джинсовки нож и с тихим, ласкающим слух знакомым щелчком выбрасывая лезвие. В тупике воняет мочой, сыростью и тонко тянет мертвечиной, пока незнакомый мужчина со спущенными до колен штанами матерится, пытаясь распластать девочку лет семи на бетонной поверхности. Та задушенно сипит, пытаясь оторвать грубую, грязную ладонь от шеи и одновременно ударить насильника ногой. Кира идёт не скрываясь, но, тем не менее, полуголый урод не замечает чужого приближения. — Вечер добрый, — Тянет ледяным тоном, подобравшись ближе и приставив остриё холодного лезвия к рёбрам. — неуважаемый. Мужчина заторможенно поворачивает голову, ощутимо дыхнув перегаром, что вынуждает блондина рефлекторно сморщиться, и переводит захмелевший взгляд на прижатое к боку блестящее в свете луны лезвие, миг за мигом трезвея и осознавая ситуацию. И вот она — самая любимая, желанная, обожаемая, замечательная, в общем, самая пиздатая черта, что, по его сугубо личному мнению, присуща людям. Страх. И чужой страх не должен приводить нормальных людей в состояние острого воодушевления и азарта, Кира прекрасно это понимает — но где нормальные люди, а где он? Именно поэтому кулак с приятным хрустом впечатывается в болезненно-жёлтое лицо, и даже по звуку Курокава, ломавший только свой собственный нос как минимум трижды (не говоря уже о чужих) и умудрившийся при всём этом сохранить его ровность, может с уверенностью диагностировать перелом. Кровь льётся ручьём под жалкий скулёж, от которого хочется брезгливо сплюнуть — взрослый мужик, а ноет, словно разбившая коленки об асфальт трёхлетка. Толкает покачивающегося от выпитого алкоголя мужчину в спину, заставляя упасть на землю, обходит, краем глаза следя за забившейся в угол в тихой истерике темноволосой девочке. Скрипя зубами от ярости, садится на корточки перед держащимся за нос мужчиной, и хватает за волосы, сжимая до побеления пальцев. В подбородок упирает остриё ножа, наслаждаясь паникой в трезвеющих с каждым мигом глазах. — Насколько же отбитым нужно быть, — С наигранно-равнодушным тоном смотрит в чужие глаза, слабо и будто бы ненарочно царапая потную кожу ножом. — чтобы додуматься насиловать ребёнка на земле Накахары, известного тремя вещами — силой, вспыльчивостью и ревностной защитой своей территории и людей на ней? Кира немного лукавил — территория Овец кончиласть метров за двести назад, но Чуя всё равно вряд ли оставил бы насильника в живых. По правде говоря, рыжий вообще вряд ли оставил бы в живых хоть кого-то, кто может причинить ему проблемы, имея сомнительную манеру разбираться с их возможными источниками жёстко и радикально. — Оу, — Делает выводы при виде непонимающего выражения лица. — Так ты не знаешь, кто это. Ты из какого леса выполз вообще, убожество? — И, не дождавшись ответа, добавляет куда более раздражённым тоном. — Группировка, блядь, какая, в жизни не поверю, что ты самостоятельная единица! — М-м-меркурий! — Скулит неудачник, отодвигаясь от продавливающего кожу лезвия. — Из Млечного пути! Курокава фыркает презрительно, на пару секунд задумываясь, что будет лучше — прикончить его самостоятельно, или доставить в нежные руки Короля Овец, чтобы тот со своими проблемами разбирался самостоятельно. В голове что-то щёлкает. Хватка на волосах усиливается. — Меркурий, говоришь? — Губы растягиваются в хищной ухмылке, дрогнувшая рука. — Татушку покажешь, или мне самому поискать? Тот судорожно хватается за рукав куртки, дрожащими пальцами закатывая до локтя — тёмное ликование затапливает сердце Киры при виде рисунка, отпечатавшегося по ощущениям уже на самой сетчатке.