Мир остался на месте

***

      Ксения ненавидит кашель. И вишни. И щекочущее грудь мерзкое чувство.       «О, я чувствую движение лепестков в груди, когда вижу его!», – патетично восклицает какая-то расфуфыренная девица на улице, обращаясь к своей не менее расфуфыренной подружке, и Ксения ощущает, как в ней волнами поднимается ярость, затапливая до самой макушки.       Тупая тварь, хочет сказать Ксения, тупая тварь, ты и понятия не имеешь, что это такое. Ты используешь выражение, смысл которого тебе совершенно неясен, иначе бы ты не смела, не смела…       Ксения поднимает подбородок чуть выше (главное, никакой демонстративности, просто я круче, красивее вас, знайте, клуши), и проходит мимо, чувствуя себя почти отлично под прицелами их завистливых взглядов. На ней новая, абсолютно роскошная юбка из серой органзы, и она-то уж умеет ходить по брусчатке Асна так, чтобы каблуки не проваливались в щели.       Приют встречает Ксению гулом голосов, обычным для вечера броуновским движением. Она не спешит вливаться в общий поток, потому что сначала ей нужно переодеться – а точнее, сменить помаду. Как бы то ни было, а глупое высказывание той девицы царапнуло ее, и царапину нужно замазать – темно-синей, бьющей в глаза роскошным бархатистым сиянием, помадой.       Ксения кидает сумочку у раковины, не позволяя себе ни быстрых, ни рваных движений – только небрежные или плавные. Достает маленькую круглую коробочку и кисть – вовсе и не косметическую, а из художественного магазина. Они лучше и точнее, и в конце концов, относиться к своему лицу, как холсту, а к своей работе над макияжем, как к произведению искусства – значит уважать себя и свой образ. Не всё же, как некоторые, считать себя листком бумаги, на котором можно наспех рисовать глупые наброски.       Помада ложится мягкими и красивыми мазками, Ксения уже довольно улыбается самой себе краешком губ, нанося последний штрих, как вдруг замечает в отражении появившуюся неизвестно когда (и совершенно бесшумно) Роуз. Какую-то очень мягкую и домашнюю и на удивление нетипично одетую Роуз – никаких мятых джинсов и растянутой майки – темно-синяя, почти черная юбка до середины икры, болотно-зеленый мягкий свитер, небрежно сползающий с плеча, открывающий нежную молочную кожу и тонкую бретельку лифчика. Волосы забраны в небрежный пучок, и одна из прядей падает вдоль лица, и Ксения ловит себя на мысли, что хочет накрутить на палец эту прядь, и припасть губами к этому красивому плечу, к длинной шее, и потом… Рука дергается, и легкий синий штрих проходит вверх от уголка губ, превращая еле заметную спокойную полуулыбку (которую Ксения, к слову, часами тренировала перед зеркалом, чтобы выглядело как надо) в горькую усмешку. Ксения торопливо начинает стирать эту лишнюю на ее прекрасном холсте деталь, и Роуз подходит ближе.       - Ты сегодня поздно, - говорит она.       - Извини, что напугала, - говорит она.       - Давай помогу, - говорит она и протягивает руку. Ксения отшатывается, и Роуз печально смотрит на нее – уже не в зеркало, а напрямую. Ксения чувствует, как горит в груди.

***

      Редкая болезнь, любовный недуг, проклятье, о котором все знают, но с которым мало кто сталкивается. Это остается на уровне романтичных историй, страшных сказок, нелепых слухов и домыслов. Про это пишут красивенькие новеллы, ставят спектакли, где актеры разбрасывают по сцене бутафорские лепестки всех мастей, изображая надсадный кашель, чтобы в конце либо воссоединиться с предметом своей страсти, и перестать уже страдать лже-бронхитом, либо трагически умереть под рыдания растроганных зрителей. Про это есть та пресловутая поговорка про цветы в груди, к счастью, уступающая по популярности бабочкам в животе. Потому что бабочки-то уж точно ни у кого не заводились, а вот цветы – хоть и редкость, а все-таки возможная. В Асне вообще нет никого, вляпавшегося в этот идиотизм. Никого, кроме Ксении. Ну или этот кто-то тщательно прячется, как и она – и правильно делает. Романтическая дурь в головах не имеет совершенно ничего общего с реальностью, уж Ксения-то знает.       О, она могла много бы порассказать этим восторженным идиотом. О том, как любовь прорастает в тебе, как цветок, и в этом нет ничего ни милого, ни возвышенного. (Судя по текущим ощущениям, в ней прорастает целое грёбаное вишневое дерево). О том, как щекочет внутри, особенно когда подолгу не видишь объект своей безответной любви, и о том, как сложно держаться и не кашлять, и придумывать повод, чтобы выйти, когда совсем припирает, и вечно таскать в сумочке микстуру от кашля просто на всякий случай, чтоб притвориться простуженной, если вдруг закашляешься при посторонних. О том, как когда все-таки позволяешь себе раскашляться где-нибудь в туалете Приюта, чувствуешь себя так, словно тебя тошнит, и лепестки летят, и летят, и ведь их еще надо убирать за собой. О том, что как ни смешно, но Ксении еще повезло, что она кашляет лепестками вишни, маленькими и нежными, а не какой-нибудь там лилией.       На самом деле вишня даже красивая, и выглядит это и впрямь трагично и эффектно, и Ксения с сожалением думает о том, как можно было бы это использовать – научиться кашлять изысканнее, медленно опускать ломкую кисть, и позволять белой пене лепестков стечь между пальцев, разлететься по ветру. Но увы – это мгновенно погубит ее образ – это ведь ее должны безответно любить и страдать, а образ – всё, что теперь у Ксении осталось, ведь чертовы лепестки всё равно уже случились с ней и всё равно не лечатся.

***

      В груди горит, но Ксения не поддается, ей жизненно важно сейчас ответить, и ответить так, чтобы Роуз поскорее ушла.       - Нашла себе интересную жертву, – говорит Ксения.       - Славный мальчик, – говорит Ксения.       - Вряд ли тебе можно доверить мой макияж, дорогая, – говорит Ксения, стараясь сказать это одновременно ядовито, спокойно и презрительно, и Роуз отступает.       Подлая вишня внутри Ксении будто тычет своими острыми тонкими веточками прямо в легкие. Роуз медлит секунду, смотрит еще печальнее перед тем, как уйти, и в эту секунду Ксения хочет забить уже на всё, упасть к ее ногам, и кашлять, кашлять, кашлять, выплюнуть всё, что у нее скопилось внутри, всю эту чертову любовь, превратившуюся в тысячи маленьких, белых, с нежными прожилками предателей.       В итоге она именно это и делает, закрывшись, наконец, в туалете.