Мир остался на месте

в моей крови цветочная проказа диковинные злые семена собою поражают лимфоузел и расцветают алым, черным, желтым кровавым кашлем, бредом, лихорадкой не приходи ко мне, не приходи (с) Марья Куприянова

***

      Сказать по совести, Ксения именно чего-то такого и ждала от этой безумной истории. Закон подлости, чтоб его. Кто же еще должен был обнаружить чертову болезнь, как не ее причина. Ладно, морщится Ксения сама себе, Роуз не причина. Причина – это мерзкое, редкое, практически уникальное проклятье. А Роуз – просто, ну, источник. Катализатор. Не она, так кто-нибудь еще. Мало ли, кто еще может не любить её, Ксению. Главное, чтобы восхищались.       Чтобы восхищались, да, но проклятие и тут всё портит. Оно, конечно, не отшибает умение дурить голову, дурманить, очаровывать, но последствия такие, что хоть вешайся. Болезнь не то чтобы блюдет моральный облик своей жертвы и карает за измену – переспать с кем-то и не умереть от кашля вполне реально, Ксения проверяла. Но вот стоит огорчить того, кого ты любишь, и цветы, как верные слуги, кидаются на его защиту – от тебя, между прочим! – и всё. Ищи угол и сиди кашляй в нем минимум полчаса, пока не отпустит. А Роуз всегда расстраивается, когда Ксения пускает в ход магию для обвораживания людей.       Ксения, конечно, не ведется. Продолжает иногда околдовывать кого-нибудь время от времени, и при свидетелях – чтобы видели, знали, что она может, что она желанна, что она нужна. Продолжает вежливо (обязательно вежливо) цапаться с Роуз – черта с два она позволит болезни управлять своей жизнью. И всё же Ксению бесит, бесит, бесконечно бесит, что она всё равно поддается. Понемногу, по капле, может еще и не заметно никому, но она становится чуть мягче, избегает конфликтов, избегает – о боже мой – огорчать Роуз, и всё потому, что невозможный, изуверский кашель, работает, как система пыток, ломая ее постепенно. Этакая цветочная вербовка.       Становится сложнее. Сложнее спорить, сложнее бороться, сложнее нести себя с достоинством. Вишня внутри принимает форму ружья со множеством дул и нацеливает их на все на Ксению. Когда это ружье в очередной раз выстреливает – и конечно, в общем зале, где же еще, – желание раскашляться так сильно, что Ксения еле успевает уйти – чуть более поспешно, чем обычно, и даже не успевает забежать в кабинку туалета, как приступ скручивает ее, и черт, черт, черт, только бы никто не зашел, только бы… Ксения жмурит слезящиеся глаза, чуть подается вперед, и ощущает, как утыкается собственным влажным лбом в чьи-то прохладные колени. Она смотрит на гладкие даже на вид икры, на изящные щиколотки, на скучные заношенные туфли из черной кожи – и их хозяйку она узнала бы даже по краешку каблука. Ксения обреченно выдыхает, и ее выворачивает лепестками прямо на эту кошмарную обувь.

***

Ксения кожей чувствует эту долгую, томительную паузу, кажущуюся вечностью. Липкий ужас растекается вокруг, как смола, и неясно, чей он – ее, Роуз, а может обеих сразу? Ксения думает, что, наверное, тоже ощущала бы ужас – и отвращение, и брезгливое любопытство – на месте Роуз. Вот только она не на месте Роуз, а на своем, и это еще страшнее и отвратительнее. Ксения собирает в кулак остатки воли и поднимает взгляд, потому что когда-то всё равно надо.       В зелено-золотых глазах Роуз нет ни страха, ни отвращения – только бесконечное сочувствие, и Ксении безумно хочется ударить прямо по ее красивому лицу, чтобы она перестала уже источать свою раздражающую жалость. Роуз, видимо, что-то такое считывает, моргает, приглушая поток эмоций, почти возвращая свою обычную безмятежность и печаль. Неожиданно она разворачивается, быстро подходит к двери, запирая, вытаскивает из-под раковины совок и веник, и начинает деловито сметать белую пену. Ксении хочется рассмеяться истерически или поязвить на тему уборки, или, в конце-то концов, отобрать веник и сделать всё самой, но сил совершенно нет, и она только устало опускает плечи. Роуз смывает лепестки в унитаз, и садится рядом – кажется, намечается допрос. Ксения внутренне собирается, но Роуз только интересуется, давно ли, и разумеется, получает в ответ фырканье «Всё тебе расскажи», успокаиваясь на этом. Видимо, считает, что спрашивать «Кто?» бестактно и бессмысленно – во втором она точно права, а что касается первого – вот Ксения бы обязательно спросила, любопытно же.       Однако действительно любопытно сейчас другое.       - Почему ты не испугалась? – как можно более равнодушно интересуется Ксения. – Есть версии, что это заразно. Или так в себе уверена?       - Не заразно, - спокойно отвечает Роуз, игнорируя шпильку про уверенность. Ксения смотрит на нее в упор, выжидающе, взглядом требуя пояснений, и Роуз неохотно продолжает:       – Я уже видела такое. Заразность – миф по мнению абсолютного большинства исследователей, так что это всё просто слухи и домыслы.       «Где видела? кто? когда? может, и неизлечимость – миф?» – роятся вопросы в голове Ксении, и ей настолько хочется получить больше информации, что она не знает, с чего начать, и потому снова многозначительно молчит. Роуз еще более неохотно продолжает: - Один мой родственник. У него орхидеи были, так что ему было с ними совсем нелегко, цветы большие и твердые, даже на лепестки толком не дробились.       Ксения цепляется за самое главное слово в сказанном Роуз: - Были? Роуз прикрывает глаза. - Были, да. Он признался даже, хотя на ответ не надеялся. Просто есть гипотеза, что отказ снижает выраженность симптомов на какое-то время. И в его случае это сработало, несколько месяцев он почти не кашлял. А потом всё заново.       Роуз замолкает и закрывает глаза совсем. Ксения понимает, что это попытка не разозлить ее снова жалостью, и это злит еще сильнее. Невысказанное «Мне так жаль» повисает в воздухе, и Ксению мутит от этого, от лепестков, от Роуз, ото всего. Ей ужасно хочется сказать какую-нибудь жуткую гадость, и она колеблется между «Что, не всем в вашей семье везет в любви?» и «А продавать орхидеи не пробовали? Недешевый цветок», а говорит в итоге совсем другое, и тут же жалеет, потому что в сказанном слишком много того, что ее волнует больше всего:       - И через сколько орхидеи окончательно встали ему поперек горла?       Роуз предсказуемо вздрагивает, но от нее вместо обиды или ярости исходит понимание, и Ксения готова просто взорваться от ярости и на Роуз, и еще больше на себя, что стала таким дурацким камертоном для ее настроения.       - После признания еще год, - это звучит как приговор, но расстраиваться не дает грохот дергаемой снаружи двери, а затем настойчивый стук. Ксения плавно поднимается – еще не хватало тут при всех сидеть вялой рыбой, пока Роуз открывает дверь страждущим. Страждущие – несколько младших и почему-то с ними старшая Алина – залетают внутрь веселой стайкой.       - Ой, а вы чего это тут? – любопытствует бойкая девочка из младших – Ксения не помнит ее имени.       - Частная вечеринка, - улыбается Ксения уголком рта. – Но мы уже закончили.       Алина вопросительно вздергивает брови за спиной младших – дверь в общий туалет запирать как-то было не принято. Роуз успокаивающе улыбается, и качает головой – мол, нормально всё. Алина щурит недоверчиво подведенные глаза, но кивает. Ксения заходит в одну из кабинок, поправляет чулки, юбку, выходит, медленно моет руки, разглаживает перед зеркалом и без того идеально гладкие волосы. В туалете уже никого нет, и Роуз тоже нет. Последнее разочаровывает. Зато Роуз, оказывается, ждет в коридоре, сгущаясь навстречу откуда-то из темноты, и Ксения раздражается на себя за то, что так ей рада, ведь радоваться-то уже совсем нечему. Но зато можно задать ей последний вопрос и хотя бы удовлетворить собственное любопытство.       - Какого цвета были орхидеи?       - Многосоставного, - подумав, отвечает Роуз. – Домашний сорт, очень красивый. Такой небесный цвет в розовых прожилках.       Ксения представляет себе ярко-голубую, пронизанную розовым, орхидею, похожую на человеческие легкие, и чувствует тошноту.