Мир остался на месте

чем ты замрешь в моем дверном проеме и станешь мне непрошеным лекарством цикутой, аконитом, белладонной мизерикордом, милосердным даром последним шансом вырваться наружу помимо трансмутации в слова. (с) Марья Куприянова

      Ксения сбегает в тот раз, за что от всей души себя ненавидит, но встречаться с Роуз взглядом после всего этого вот так сразу она явно не готова. Еще она обдумывает мысль сбежать и из Приюта уж заодно до конца определенного ею срока, но это было бы уж совсем трусливо, и такое она себе позволить никак не может.       Роуз она действительно почти не видит, как и требовала (но хотела ли?), только однажды застает ее вместе с Рысью ночью на том же подоконнике – они говорят очень тихо и спокойно, но все равно почему-то сразу понятно – ругаются. Ксении ужасно хочется послушать, о чем же, но риск быть замеченной останавливает, и она успевает нырнуть обратно в тень коридора и тихо уйти на поиски другого места для кашля. Вишня в ней совсем распоясалась – теперь вылетает больше целых цветов, чем лепестков, а сами приступы учащаются. Ксения вспоминает орхидею, и ее передергивает – как такие громадины вообще проходили через трахею.       В сказках и пьесах часто говорят о том, что то, какие цветы, неслучайно. Ксения в равных пропорциях натыкалась версии о том, что цветы характеризуют как заболевшего, так и объект любви. Она думает, может ли это быть правдой или это очередная красивость для томных юношей и девушек. И если да, то кого характеризует вишня? С одной стороны, уж конечно, эти нежные белые цветочки с тонким ароматом никак не могут выражать ее – думая о себе, она представляет скорее ирис (в идеале черный) или тюльпан (тоже черный, ну или на крайний случай желтый). Что-то сильное и яркое, а не мягкое, глупое и беззащитное, исчезающее через два-три дня после появления. С другой стороны, каким цветком могла бы быть Роуз с таким-то именем? Ксения как наяву видит чайную розу, идеального цвета и размера, где каждый лепесток на своем месте. Хотя что бы она там ни думала и ни представляла, это уже неважно, потому что даже маленький цветок вишни ее доконает.       Рысь смотрит на Ксению странно, но молчит, и это тревожит. Ксения не знает, о чем говорит его взгляд, считает ли он ее заразной? Догадался ли, что дело в Роуз? (В том, что Роуз не сказала ему, она совершенно уверена). Если да, и в курсе последних слухов, то ненавидит ли ее? Знает ли, что она собирается уйти? С него станется пытаться ее задержать. Но черта с два она послушает его. Ксении остается всего два дня, когда она понимает, что больше не может.       Если не сейчас, не сегодня, то никогда. Ксения врет, что натерла ногу, делает вид, что ищет пластырь и подложку для туфли, задерживается, не выходит в город с остальными. Комната старших девушек непривычно пустая и тихая. Ксения осторожно выходит в коридор, выглядывает в окно – точно ли ушли. Точно, и вот она – фигурка Роуз, стоит у самых ступеней Приюта, рыжие волосы скрыты капюшоном, но пара прядей выдает. Ксения неимоверным усилием заставляет себя отлепиться от окна – вдруг кто-то оглянется, заметит ее. Идет обратно в комнату, садится на один из матрасов, осматривается. Ужасно хочется лечь и больше не вставать. В висок впивается резкая боль. За спиной раздается еле слышный шорох, Ксения стремительно оборачивается через плечо и уже не сдерживается – издает отчаянный стон. Что ж такое-то. Уйти по-человечески и то не вышло.       Роуз стоит в дверях, опираясь на косяк плечом, прислоняясь головой, и на лице ее такое сложное выражение, что Ксения даже не берется разгадать. Время как-то странно растягивается, Ксения смотрит, как Роуз медленно отлипает от косяка и движется к ней. Ксения устало трет висок, зная, что сейчас начнутся уговоры, предложения и прочие глупости, Роуз никогда не угомонится, никогда не оставит ее в покое, всё будет пытаться спасти, хотя спасать уже некого, и то единственное, что, возможно, могло бы, Роуз дать не в силах, а остальное ей не нужно, не нужно, не…       - …нужно! – кричит Ксения присевшей рядом Роуз прямо в лицо, бьется в самой настоящей истерике, кажется, всё вообще, что думала, кричит вслух, и Роуз перехватывает ее руки, держит за запястья, шепчет что-то успокаивающее, вроде произносит ее имя, а потом, кажется, у Ксении исчезает слух, и она пугается, что это побочный эффект болезни, что она теперь еще и оглохла. Она смотрит на Роуз, которая, как рыба, беззвучно открывает рот, продолжая повторять ей что-то, и Ксения пытается читать по губам, и вроде даже получается, но это не может быть то, что она видит, наверное, это что-то еще, что-то…       - …тебя люблю, - слух, похоже, возвращается к Ксении, и теперь-то ей ясно – это очередная попытка победить проклятье, бестолковая Роуз, проклятью не соврешь, цветы-то вот они, внутри, им всё равно, что ты желаешь мне добра, так что иди к черту со своей…       - …не благотворительность, глупая! – в сердцах восклицает Роуз. Ага, как же, думает Ксения, или только думает, что думает, а на самом деле опять говорит. На лице Роуз отчаяние, и она продолжает отчаянно спорить, не разжимая пальцев, сковавших запястья Ксении – наверное, останутся синяки. А потом она просто ее целует.       Целует, выпускает, наконец, руки Ксении, берет ее лицо в ладони, и продолжает целовать беспорядочно и нежно – в щеки, глаза, лоб, в уголок губ, и шепчет, снова шепчет свою ложь во спасение. Вишневое внутри Ксении ощетинивается всеми ветками, острыми, тонкими, усеянными бесконечными гибельными цветами, Ксения невидяще смотрит в потолок, но видит только ее, вишню. Роуз бьется там, снаружи, пока Ксения, будто запертая внутри собственной головы, делает шаг вперед и касается одного из соцветий. Соцветие легонько вздрагивает, и лепестки опадают, засыпая землю под собой и Ксению, голые остовы сворачиваются в узлы, и зеленые горошины плодов растут, делаясь всё больше, наливаясь краснотой, пока от темной, почти коричневой роскоши ягод не начинает рябить в глазах. Внутри что-то переворачивается, и дерево перед глазами скручивается в спираль, пропадая.       Ксения снова видит потолок, и отчаянное лицо Роуз, и снова слышит признания, и чувствует лихорадочные поцелуи, и на губах сладость, сладость вишневого джема. Мир плывет и качается, Ксения облизывает губы – свои, но получается заодно, что и губы Роуз, вдыхает воздух полной грудью – не чувствуя ни жжения, ни щекотки, ни малейшего желания раскашляться, падает на матрас спиной и смеется.       Роуз испуганно смотрит на нее, но понимает, что смех этот не истеричный, успокаивается, и, влекомая Ксенией, с готовностью падает рядом с ней, улыбаясь так, что у Ксении что-то щемит внутри. К счастью, к цветам это уже не имеет отношения.       - Джем, - шепчет Ксения.       - Что? – удивленно переспрашивает Роуз.       - Сварили вишневый джем, - поясняет Ксения и смеется снова, надо бы прекратить это безобразие, но потом, попозже.       Роуз неожиданно кивает понимающе, берет ее за руку и закрывает глаза.