Часть 3
30 апреля 2022 г., 22:30
не приходи ко мне, не приходи а то чума на оба наших дома а то война на оба наших мира пусть лучше буду я бубонным лугом сухой лозой, горящей ежевикой чем ты замрешь в моем дверном проеме (с) Марья Куприянова
Блин, лучше бы она спросила, думает Ксения, лучше бы она спросила, и я ее послала куда подальше, и может тогда бы она отстала. А теперь она ходит, смотрит, и Ксения чувствует ее взгляд то на плече, то на сведенных лопатках, то щекой. Роуз ищет того, в кого она так безнадежно влюблена, не догадываясь при этом взглянуть в зеркало. Охота ведется по всем правилам – незаметно, бесшумно, методично. Только вот обложили в итоге одну Ксению. Ксении приходится быть очень осторожной, потому что цели Роуз неясны и потому опасны. Хотя цели-то ясны – найти виноватого и убедить его покаяться, точнее, подарить Ксении немного любви, а вот как именно она собирается это сделать, когда определится с виноватым, – большой вопрос. Вот казалось бы – кому как не Роуз не психовать бы по этому поводу, ведь понятно же – никак не помогает только желание помочь, а любовь не создать искусственно. Но она не была бы собой, если бы не пыталась спасти всех сирых и убогих, да и история с родственником, поди, одарила ее каким-нибудь там чувством вины. Какие глупости. Ксения старается никого не выделять слишком собственным вниманием, чтобы Роуз не подумала на кого-нибудь и не пошла в атаку, и ладно бы еще только это – теперь нельзя никого очаровать магией совсем, потому что неясно, что еще Роуз может знать о болезни. Знает ли она про связь огорчения и усиления приступов кашля? Есть вообще такая закономерность на самом деле, или это только у Ксении? В любом случае она может знать, а значит, и догадаться, что совершенно неприемлемо. Еще Роуз норовит помочь, где надо и где не надо, хотя, конечно, нигде не надо, в гробу Ксения видала ее чертову помощь (ха-ха, в гробу), травяные чаи, которые типа облегчают симптомы, хотя, наверное, этот пакостный вкус просто отвлекает кого хочешь от других переживаний. Рысь поднимает брови, когда видит, как Роуз подсовывает Ксении чашки с очередной горячей гадостью (а Ксения, черт возьми, берет, чтобы не огорчать и не выдавать себя). Алина, увязавшись однажды краситься с ней в туалет (там больше зеркало и Ксении это нравится) как бы невзначай бросает, что слышала, как младшие сплетничали про их с Роуз шуры-муры. Ну конечно, очень смешно, младшие, будто им дело есть, будто они могли такое подумать, сама, лисица, заметила, что они «сблизились» и вынюхивает. Камень брошен на пробу, в молоко, Ксения чувствует это, это просто попытка вывести на чистую воду, узнать в чем дело, но от реплики Алины внутри всё леденеет. - Я не по этим делам, дорогая, как будто не знаешь, - прохладно отвечает Ксения, рисуя идеальные стрелки с первого раза и ловит легкую зависть – выкуси, стерва! – во взгляде Алины. Ксении хочется закричать, чтобы ее перестали уже изводить, прямо вот так по-плебейски незатейливо завизжать и еще и ногами потопать, но вместо этого она вежливо улыбается и уходит легкой походкой. А Роуз идет по следу, как заправская гончая. Ксения словно наяву видит, как та листает тетрадку с записями, где собирает аргументы и контраргументы в пользу каждого, с кем Ксения знакома, и наверняка особое внимание уделяет мастеру и собственному мужу. Никаких записей, конечно, у Роуз нет, но приятно порой представлять, что она настолько за нее беспокоится, что ведет их. Правда, слишком часто себе об этом думать Ксения не позволяет, потому что так недолго совсем размякнуть, да и без того есть, о чем поразмыслить. Например, о том, что делать дальше. Признаваться Ксения не собиралась. Какой смысл? Всё одно умирать. Будь она при возможностях и деньгах, можно было бы сказать всё и уехать в Центральный или еще куда, пожить пару месяцев без блядского кашля, а потом – да хоть что уже потом. Всегда можно найти пачку-другую волшебных таблеток, были бы деньги и связи. А сейчас – сейчас просто Ксения пытается собраться с силами, и уйти прямо так, сохранив хотя бы относительное самоуважение, но силы что-то не хотят собираться. Приступы становятся сильнее, и в конце концов она чувствует себя измученной настолько, что определяет себе срок в неделю.***
Разумеется, два дня спустя после этого решения Роуз натыкается на стоящий в кладовке собранный чемодан. Ксения затолкала его поглубже, замаскировав деревянной крышкой от неизвестного, возможно, уже и несуществующего ящика, и закидав старыми тряпками. Надо было оставить в комнате, но там крутятся другие девушки, и хоть нет в Приюте места более посещаемого, чем кладовка, но туда ходят с исключительно практическими целями – взять швабру или тряпку, поговорить наедине, перепихнуться без свидетелей. Какого черта Роуз вообще там шарилась? - Я когда-то спрятала там мешочек орехов. Хотела испечь ореховое печенье, - отвечает Роуз на незаданный вопрос – видимо, у Ксении всё на лице написано. К черту всё, не до лица тут уже, еще держать его. - Когда я заталкивала туда чемодан, орехов там не было, - подумав, отзывается, Ксения. – Да, точно не было. Ты нашла, конечно, где прятать. - А ты? – парирует Роуз. - А я и не еду прятала. Сама знаешь, на еду у наших особый нюх, особенно после хорошего… - Ага, - морщится Роуз. - Ну а что, не у всех же тут своя личная мансарда, - усмехается Ксения, и неожиданно чувствует себя почти счастливой – старые добрые подколки, словно они условные приятели из одной условной компании (как будто когда так бывало), и нет ни этой измучившей любви, ни болезни, ни смерти (и в ее, Ксении, будущем, и вообще). Они сидят на широком подоконнике, за окном пасмурно, но солнце слегка просвечивает сквозь тучи, и поэтому город не кажется слишком мрачным. Роуз дергает рукой, словно хочет положить ее Ксении на плечо, но благоразумно останавливается вовремя. Кладет изящную кисть рядом с ладонью Ксении, так, что можно ощутить живое тепло, и Ксения неожиданно остро хочет посмотреть, как будут смотреться их руки, если их соединить, хочет прижаться ближе, чтобы хоть немного приглушить острое чувство собственного одиночества и заполнить тоскливую и жадную пустоту внутри. - Ксения… - тихо говорит Роуз, поворачиваясь к ней, и Ксения мгновенно подбирается – тон нехороший, настораживающий. Надо было всё-таки подержаться еще всего несколько дней, походить с надменным видом, где-то она прокололась, дура, дура, что-то не так, что-то… - Ксения, это что, я? – спрашивает Роуз, глядя ей прямо в глаза. Внутри у Ксении что-то тихо лопается, как мыльный пузырь. Что-то дрожащее и хрупкое исчезает, и косить под дурочку уже поздно. - Не угадала, - дерзко ухмыляется не Ксения даже – чистой воды рефлексы, маска на ниточках. – Но версия интересная, хвалю. Расскажешь, как пришла к ней? - Отбросила всё лишнее, - Роуз смотрит печально и серьезно, кажется, она часто так смотрит, но сейчас всё особенно обострено, и Ксения никогда не видела ее настолько здесь, настолько в моменте. - Обязательно бы одобрила твой метод… если бы он работал, - огрызается Ксения, разрушая и момент, и печаль, чувствуя, как гудит потревоженная волна силы внутри. – И кстати, как ты поняла, что чемодан мой? - Мне пришлось заглянуть внутрь, - пожимает плечами вроде бы вернувшаяся в свое обычное состояние Роуз. – Достаточно было увидеть туфли. Ксению накрывает истерическим хохотом. Туфли, блядь! И они всегда узнавали друг друга по туфлям… Охуительная история, все театры передерутся за такую пьеску. А зрители урыдаются, особенно в конце, когда прекрасная юная героиня с черной, как ночь, душой, в глубине которой расцвело вишневым цветом любовное древо, уйдет в никуда с одним чемоданом, оставляя позади всё... А потом красиво сдохнет где-нибудь в подворотне. Или некрасиво. Как пойдет. О, кажется, в глазах Роуз наконец-то появился испуг, а не только вселенская мудрость. И еще кажется, Ксения только что выдала себя с потрохами, и прятаться уже поздно. Кто бы знал, что любимые туфли и выдадут ее, и окончательно добьют. - Ксения, - дрожащим голосом говорит Роуз, дотрагиваясь до ее плеча. Это действует отрезвляюще, и Ксения, наконец, перестает смеяться, делает стремительный шаг в сторону. - Ну уж нет, - качает головой Ксения. – Это совершенно не дает тебе права меня трогать. «У тебя для этого муж есть», - остается невысказанным – это было уж слишком по-детски и глупо, как язык показать. - Останься, пожалуйста, - просит Роуз, и Ксения бы обязательно порадовалась умоляющим ноткам в ее голосе, но какой смысл, если проигравшая сторона уже определена окончательно и бесповоротно. И собирая весь свой яд, Ксения старается просто сделать этот проигрыш менее скучным и унизительным. - Что, Роуз, - тянет она, снова подходя ближе. – Мечтаешь ухаживать за мной, когда я стану окончательно распадаться на лепестки, и они станут из белых розовыми? Хочешь подавать мне свой отвратительный отвар в постель, подтыкать одеяльце? Не наухаживалась еще? Роуз вздрагивает, и на щеках ее расцветают некрасивые красные пятна, Ксения еще никогда не видела ее такой, и, наверное, наслаждалась бы, не люби она ее так сильно. - Ох, а может быть, ты хочешь подарить мне свою любовь и спасти от ужасной участи? Что, нет? Я так и думала. Так что я сваливаю через несколько дней, а ты, пожалуйста, постарайся, по возможности, не попадаться мне на глаза до моего ухода. Можешь считать это последним желанием. Ну вот и всё. Роуз в курсе, что Ксения любит ее, и мир не рухнул. За окном моросит мелкий дождь, Приют шуршит и шелестит, Ксения ужасный человек, но это Роуз знала и раньше, до этой впечатляющей речи. Очень эффектно вышло, и было бы совсем хорошо, не скрути Ксению такой ужасный приступ кашля, какого раньше с ней не случалось. Кажется, сейчас Роуз особенно расстроилась, что, в общем-то, неудивительно – цель такой и была. Но она не уходит, и не бежит за веником, она остается, и обнимает ее за плечи, пользуясь тем, что сил оттолкнуть ее нет никаких. У Ксении глаза жжет и ком в горле, и ей хочется прижаться теснее, стать ближе, прилипнуть к Роуз и не отлипать, вот же кошмар какой. - Что тут происходит? – раздается сзади взволнованный голос Рыси, и блин, только его не хватало, ну честное слово, да еще и не один пришел. Но к его чести, Рысь быстро соображает, что тут что-то не то, и разгоняет нескольких младших, которые хвостом тащились за ним: его, на удивление, быстро слушаются – может же, когда хочет, быть нормальным лидером, а не как обычно. Ксения впервые выплевывает несколько целых цветков, а не лепестков, как раньше, и вот у Рыси-то правильная реакция – он в ужасе шарахается, хватается за стенку и хрипит что-то, похожее одновременно на «Кто?» и «Как?». - Выйди! – страшным голосом говорит Роуз, почти кричит, Ксения вообще никогда не видела, чтобы она кричала. В груди спиралью свивается острое, мучительное чувство, и если она думала, что нельзя любить еще сильнее, то она ошибалась. – Выйди и молчи, - выдыхает Роуз ошарашенному Рыси и он слушается, так же, как за минуту до этого младшие, уходит. Вот кто самый главный в Приюте, ну ясно, думает Ксения и решает тоже попробовать – что терять-то: - И ты выйди. - Да сейчас, конечно, бегу уже, - уже тихо, но саркастично отвечает Роуз и идет-таки за веником. По крайней мере, она не собирается, кажется, развозить тут трагедию, только вот Ксения не знает, легче ей от этого или наоборот.
