Городская больница №3

      Вокруг слишком много всего — у Ромы болит голова. Странный запах, странная одежда, странные полузнакомые люди, странное место. Мамы рядом нет. Где мама? В квартире. Хочется на стенку влезть, чтобы от всего этого убежать.       Мужчина — не главврач, сразу понятно. У главврача бы звенели ключи перед кабинетом, он был бы без халата и с сумкой, какой-никакой. А у этого — только стопочка бумаг. Шуршит она громко. Очень громко. Очень-очень громко. Очень-очень-очень…       — Где вас черти носят?!       Появляется другой. Он здоровается, звенит брелоком, и кожа у него на сумке скрипит забавно. Он заметно веселее — первый совсем тусклый.       — Александр Петрович, не кипятитесь.       Они переговариваются пару секунд. Потом — минут. Долго и нудно. Заходят в кабинет — говорят, в кабинете — говорят, знакомые напротив — говорят, мысли у Ромы — говорят-говорят-говорят… Рома чувствует боль на пальце — опять сломал ноготь. Надо заклеить пластырем. Где пластырь? Пластырь в сумке. Где сумка? У мамы. Мама? В квартире. В квартире может взорваться газ.       — Ромаш, здравствуй.       Рома выходит из мыслей, резко дёргается — аж шея хрустит. Шея хрустит при переломе. Ломать что-то — больно.       — Рома?       Касается плеча — Рома фокусирует взгляд. Рафаил. Рафаила он знает. У него чуть холодные шершавые руки, добрый голос и интересные сказки, мягкие игрушки. И он не смотрит сердито — только чуть удивлённо и нежно. Как мама. Мама в квартире с сумками.       — Здравствуйте.       Рафаил улыбается.       — Давно тебя не видел. Так вымахал.       Мама сказала, Рафаил будет приглядывать за ним, когда она уедет. Рома не хочет, чтобы она уезжала. Она сказала, что ей придётся. Ей придётся… Зачем?       Рома чуть теряется в моменте, когда все заканчивают голосить, всё перестаёт шуршать, даже ручка по бумаге, и они уже идут по длинному естественно освещённому коридору с кучей дверей. На дверях — номера. Как квартиры.       — Мама в квартире?       Рафаил не то чтобы ожидал вопросов.       — Мама? — переспрашивает. Рома всё также внимательно смотрит. — А, Марго. Да, думаю уже да. Тут быстро от больницы, минут семь пешком.       Рома заметно подуспокаивается. Тревожный паренёк, Рафаил его ещё совсем ребёнком помнит. Тогда даже сильнее мыслями улетал, совсем не вразумишь. Особенно после… Сейчас, видно, возраст, обучение на руку сыграли — стал поприземлённее. Марго говорит, что всё равно сильно беспокоится. Её можно понять.       Рафаил не очень любит эту часть больницы — шибко шумно. Людей много обычно, все куда-то спешат, всем что-то надо. Солнца много, правда, этого не отнять, но и оно иногда в глаза лезет: работать мешает, лежать, думать, зайчиками отражаясь на стенах и потолке.       А у него — тихо и темно.       — Вот, Ромаш, здесь мы будем работать.       Тихо и темно. Тихо и темно. Тихо и темно.       Про тишину обычно говорят — «гробовая». Тут не гробовая, тут птички за окном поют. Несколько, даже много. Эхом по мыслям разносятся. Но по коже всё равно проходится холодок. Рома думает, что это не от того, что Рафаил открывает окно.       Он кратко знакомит Рому с помещением: два стола, один — с полочками, стулья, окно, шкафы, двери, за дверьми — два рабочих кабинета, подсобка, ещё что-то, ещё что-то, ещё что-то… Рома не сильно вдаётся в подробности, предпочитает пропустить мимо ушей.       Рафаил что-то говорит. Показывает. Делает. Он долго уже? Кажется, да. Нужно показать реакцию — Рома не к месту кивает и невнятно угукает. Рафаил замолкает. Рома что-то не то сказал? Он не хотел…       — Да… Я чай поставлю. Ты будешь?       Рома снова бездумно кивает. Он, наверное, не хочет чай. Или хочет. Ещё не решил. Он любит с ромашкой, как мама делает. Мама уедет. Она не сможет больше делать ему чай с ромашкой? Только дома. Но мама в квартире, не дома. Мама в квартире? Да, с сумками. Она сможет сделать…       — Прости, я задержался. У меня есть только ромашковый. Если любишь другой — мы можем потом купить. Но пока этот.       — Нет, ромашковый, спасибо.       Кружка горячая. Очень горячая — Рома ставит на стол. Пальцы чуть жгутся. Нужно наклеить пластырь на один — кровоточит. Где пластырь? В сумке. Сумки у мамы, мама в квартире. Мама точно в квартире — Рафаил сказал. Нужно будет взять пластырь.       Рафаил отпивает чай — Рома зеркалит. Кипяток обжигает язык, становится больно. Неприятно больно. Сильно-сильно-сильно…       — К чаю ничего нет, жаль… Я куплю потом конфеты.       Голос Рафаила успокаивает. Он у него добрый, мягкий, совсем тихий, на языке сахаром отдаётся.       — Я люблю сладкое.       Рафаил приподнимает в лёгкой улыбке брови.       — Правда? Тогда точно что-нибудь куплю.       Рома тоже улыбается — копирует. У Рафаила чай как у мамы, и во взгляде читается что-то тёплое. Это от чая? Чай тёплый, уже даже не горячий. Нет, от солнца — оно тонкой нитью пробирается в окно. Рафаил, наверное, не любит солнце — он серый. Не от солнца.       Рома глазами ищет, к чему можно прицепиться. Вешалка, ручка шкафа, трещина в стене, бумаги, документы, рамка. В рамке — фотография. Рома замечает знакомое лицо.       — Я помню её.       Он показывает пальцем на предмет — Рафаил обращает внимание и сразу меняется в лице. Она ему не нравится? Нет, он трепетно касается пальцами до картонного прямоугольника и берёт в руки. Передаёт Роме. Роме слишком знакомо.       — Она красивая.       Рафаил кивает и сипло отвечает: «очень». Это правда. Она очень красивая.       — Ей здесь не место. Здесь тихо и темно. Она любила разговоры и свет.