the ice is getting thinner

      Растрёпанные по плечам волосы – Ши Мэй выглядит до трогательного хрупким. Хуа Бинань шагает вперед, взгляд мягко скользит по изящной округлости молочного плеча. Его хочется касаться бесконечно, придерживать за тонкий стан и вглядываться в чуть влажные, нежные и такие верящие в него и ему глаза. Он ломается, крошится в его руках стеклом, чтобы закалиться сталью.       Слова в горле встают комом, он мягко приближается, пока в него упирается взгляд ещё сонных и усталых глаз. Ши Мэй грациозно приподнимается, опираясь на руку. Волосы шелком скользят назад, открывая вид на ключицы, на которых красноватыми оттенками покоятся его, Хуа Бинаня, метки.       — Мне уже пора возвращаться? — привычная мягкость звучит в чуть хриплом ото сна голосе. Хуа Бинань знает насколько Ши Мэю противна эта слабость; знает – потому что сам только недавно вытравил её, записанную на подкорке сознания, инстинкт для выживания.       — Ши Мэй… — выходит чуть смято и глухо; не привык, сам ненавидит это имя до дрожи в коленях, но медленно оно приобретает другой оттенок, оттенок лепестков персика, утренней улыбки и рук, обвивающих его шею, без постыдной слабости и глаз, устремлённых в пол, покорности и вечного унижения, — Нет, сегодня ты можешь остаться чуть дольше.       Улыбка – ведет головой, словно приглашая к себе. Хуа Бинань действует без раздумий, привычным, заученным жестом. Мягко опускается на постель, пока его младшая копия изящно тянется к нему, обвивает шею руками, прижимаясь тёплым обнажённым телом к прохладной фактурной ткани одеяния заклинателя ордена Гуюэ.       Так они учатся любить – лёд медленно уходит из под ног, готовясь затянуть в новую бесконечную бездну тьмы. Шаг за шагом, опасный и смертельно красивый танец. Он путает пальцы в мареве чужих-своих волос и думает о том, что однажды придётся отпустить. Расцепить руки и больше не ощутить его. Для высшего блага, для цели всей их жизни. Чтобы больше никогда не приходилось прятать взгляд в носках чужих ботинок, прикусывать губу до металлического привкуса крови во рту даже наедине с собой – лишь бы не заплакать.       Он выпивает его досуха, мягко входя внутрь и пряча лицо в изгибе шеи. Иногда в такие моменты ему слишком сложно смотреть в чужие глаза – Ши Мэй всё понимает, Ши Мэй это он. От себя не убежать. Себя не обмануть. Кость встаёт в горле. Его маленький, его хрупкий, такой прекрасный. Губы сливаются в медленном и чувственном поцелуе. Цена за свободу всегда баснословная. Справедливость никогда не приходит малой кровью. И Хуа Бинань за ценой не постоит.       Они переплетают пальцы, переплетают одинаковые, но такие разные, искалеченные души. Хуа Бинань хочет навеки запечатлеть его на подкорке сознания таким. Хочет выжечь этот образ на веках, чтобы закрывать глаза и видеть эту нежность и чистоту своего юношества. Время безжалостно – он знает, что однажды этот образ затеряется в лабиринтах памяти. Он не сможет вспомнить влажный блеск его глаз, не сможет вспомнить мягкость волос и худощавость бёдер. Если выживет – сможет лишь искать похожих, пытаясь воспроизвести рассыпчатый туман памяти. Но самый похожий всегда будет там – в отблеске бронзы зеркала, своё собственное отражение, самый похожий и самый далёкий, самый не такой.       — Ши Мэй, — мягкий шёпот, чтобы с очередным толчком взглянуть в чужие глаза, замереть до того момента, как чужие руки аккуратно лягут на щеки, втягивая в осторожный, поощряющий поцелуй. Они расщепляются, отталкиваются друг от друга как одинаково заряженные частицы – иронично, не так ли? Он забирает у него всё хорошее, оставляя его, Хуа Бинаня, ни с чем, кроме той силы, которая потребуется ему, чтобы обрубить эти мосты.       Ши Мэй венчает его этим терновым венком с улыбкой и взглядом мягким, безропотно принимающим любой финал. Ши Мэй принимает его так, как должен был, в такой форме, которую Хуа Бинань сам и вылепил. И от этого тяжесть пут ложится на мастера Ханьлиня непереносимым весом – больше нет тех острых коготков, которые он мог позволить себе хотя бы наедине со своей копией, нет юношеского честолюбия, он мягко стелется перед ним, чтобы потом, ночью, в горячем источнике – единственное место, где он может остаться наедине с собой, – глотать горькие слезы.       Горечь никогда не может длиться слишком долго – всегда перерастает во что-то большее, особенность человеческого вида, оставляющего пятна грязи и крови на всём, до чего дотянется его загребущая рука. Движения Хуа Бинаня становятся более резкими, грубыми. Поцелуи отдают металлическим привкусом, хватка, перетекающая с запястий на бёдра, становится всё более жесткой, оставляя следы. Хоть что-то должно быть его, хоть на чём то должен остаться след его существования, его обладания. Осторожность в такие моменты летит в тартарары. Ему хочется почувствовать себя живым. Почему даже право обладания собой он должен отдать чёртовым людям?       Когда они лежат после секса, слегка прохладные и такие нежно-спокойные, Ши Мэй выводит узоры на его груди. Его голова покоится на плече Хуа Бинаня, в такие моменты, старший заклинатель уверен, Ши Мэй думает о матери. От этого странная дрожь проходится по внутренностям – Ши Мэй с лихвой даёт им той самой нежности, которую они так сильно жаждут, по которой скучают. Хуа Бинань даёт ему её как может, вызывает зависимость, и отторгает её для себя всеми силами – за его спиной тысячи лиц, тысячи глаз, наблюдающих за каждым шагом, ожидающих результат, боготворящих. Когда он положит его, а потом, быть может, и свою жизнь на алтарь, то любые посторонние путы и желания в его сердце могут помешать, сбить с пути.       И Ши Мэй действительно отпечатывается у него на подкорке сознания – сосредоточенно сидящий над очередным трактатом. Прядь выбивается из прически, придавая ему чуть небрежный и такой легкий, родной вид. Хуа Бинань замирает над очередными пилюлями, поглощает этот образ. Губы слегка приоткрыты, плечи слегка сгорблены – всё в нём такое идеальное, такое неземное. И больше нет той привычной напускной, всеобожающей мягкости на лице – он видит его чуть более близкое к настоящему лицо, честолюбивого и молодого юноши, уставшего от вечных уступок, жадного до знания и справедливости.       Он запоминает его с блестящими глазами, протягивающего ему очередные сладости, когда он засидится за своими исследованиями. Его лицо сияет энтузиазмом, он мягко и уверенно двигает тарелку ближе, предлагая попробовать, но Хуа Бинань видит лёгкую дрожь пальцев – переживает. Мягкая улыбка ложится на уста старшего заклинателя. Он хочет притянуть его к себе, зацеловать мягкую кожу нежных рук. Оставить поцелуй на каждом пальце, прижаться щекой к бархату ладони и замереть, наслаждаясь чужим теплом. Но он знает, что времени остаётся не так уж и много. Не позволяет себе эту фривольность. Сорваться с обрыва так легко – Бинань держится из последних сил. С мягкой, наставнической улыбкой он принимает тарелку:       — Благодарю тебя, Ши Мэй, но у меня действительно много работы.       Он запоминает его вежливую улыбку, разочарование мелькает в ней лишь на миг – школа их детства и юношества. Слегка сгорбленные от разочарования плечи. Он так долго ждал этой встречи, так аккуратно и тщательно готовился к этому моменту в надежде обрадовать свою копию, получить ласковую улыбку и похвалу. К концу вечера Хуа Бинань так и не притрагивается к миске со сладостями. Лишь надолго замирает с мягкой, печальной улыбкой вглядываясь в цветы расписанной им же ширмы.       Он запоминает его-себя разного: со слегка поджатыми губами – верный признак скрытой обиды, со скрещенными руками на груди, с едва сдерживаемыми слезами, с мягкой дрожью в надломленном голосе. Хуа Бинань впервые видит свои слезы так – легким движением убирает их кончиками пальцев с чужих щек, размазывая золотое марево – в тот момент он понимает, что они пропащие.       Пылающего едва сдерживаемой яростью – полумесяцы ногтей впиваются в кожу ладоней и ни слова не слетает с его уст. Приручил, усмирил, подчинил. Но почему-то это бьёт сильнее, чем ожидаемая картинка в голове: глаза, опалённые внутренней злостью, честолюбие, выплескивающиеся наружу:       — Так нельзя!       И шаг к нему, не мягкий, не жаждущий, а полный угрозы, злости. «Я ненавижу тебя» — застынет так и непроизнесенным на чужих устах. Хуа Бинань увидит это в чужой воинственной позе, в презрении своих-чужих глаз. И это не будет так больно, как эта жалкая покорность. Хуа Бинань и Ши Мэй одно, своё отражение не обмануть. Видимо, не только мастер Ханьлинь имеет свойство забывать об этом.       Он уходит от него так просто: песок сквозь сжатые пальцы. Песчинки давят на грубую кожу пальцев, отпечатываясь, создавая иллюзию, что останутся, задержатся в его ладони ещё ненадолго. Хуа Бинань сам отпускает его. Выкованная сталь, заточенное оружие само оборачивается против него. Острие напротив шеи — почти смешно.       Он выжигает его образ в сердце так, как может. И все равно свербит, извивается внутри.       Он запоминает его-себя так, как может. Чтобы потом чужой-свой тонкий стан встал перед глазами. Чтобы кости ломались, хрустели, а перед глазами стоял лишь его облик. Рассыпчатый, расплавленный, чужой. Ему всегда казалось, что там, на границе, его мозг подсунет ему картинку Чу Ваньнина, прекрасного ледяного небожителя, их общей жажды длиною в жизнь. Быть может, матери — чтобы столь долго сдерживаемые слезы наконец-то пролились, коснулись щёк, освобождая. Но он лишь видит его, смутно, странно, расплывчато. Изгиб талии, улыбка — из скромной перетекает в игривую, зазывающую. Как волосы каскадом стекают по плечам, когда он выгибается, плавно выстанывая их имя.       Он слышит лишь его переливы голоса, пока толпа волнуется позади. Свое имя, срывающееся с его губ — не их призывное скандирование.       На алтарь падает сам Хуа Бинань. Готовит его к этому всю жизнь, чтобы потом самому пасть. Чтобы Ши Мэй хоронил его, не он. Ши Мэй растекается перед ним плавленной медью, чтобы потом самому отправить его в последний путь — глубоко, пугающе, с пустой надеждой и страхом. Последняя мысль-вспышка — иронично не так ли?