Маска пёсика

Воздух в просторном зале был густым и неподвижным, словно выдержанное вино. В нём смешались запах старого полированного дерева и едва уловимый аромат сандала. Лучи заходящего солнца, пробиваясь сквозь ажурные решётки на окнах в стиле династии Цин, рисовали на тёмном паркете длинные узорчатые тени. Они ложились на современные диваны с лаконичными линиями и причудливо искажались на стенах, украшенных шёлковыми свитками с вышитыми драконами. Прошлое и настоящее здесь не спорили, а заключали хрупкое перемирие, как и Итто, что вёл диалог с Аято по телефону. Горо сидел в глубоком кресле из тёмного дуба, стиснутый этим показным спокойствием. Перед ним на столике из тёмного лакированного дерева стоял кусок чизкейка — когда-то идеальный, безупречный, с гладкой глянцевой поверхностью. Он механически водил по ней ложкой, оставляя бессмысленные борозды, не в силах заставить себя съесть ни кусочка. Каждый скреб металла о фарфор отдавался в тишине оглушительным грохотом. Его взгляд был прикован к Итто. Он стоял спиной к нему, у огромного панорамного окна, из которого открывался вид на лес, что окрашивался алым цветом, в лучах заходящего солнца. Его поза была расслабленной, почти небрежной, но Горо видел, как напряжены его плечи под тонкой тканью дорогого свитера. — Да, Аято, я всё понимаю, — голос Итто был ровным, спокойным, как поверхность озера перед бурей. — Завтра. В старых доках. И, Аято… — он сделал почти незаметную паузу, достаточную, чтобы вложить в неё всю тяжесть невысказанной угрозы. — …будь благоразумен. Один. Без лишних глаз. Нам нужно просто проговорить. Он положил трубку, и тишина в зале сгустилась, стала осязаемой. Итто медленно повернулся. Его лицо не выражало ни злорадства, ни гнева. В нём была усталая решимость. — Он согласился, — констатировал бандит, подходя. — На все условия. Безоговорочно. Горо отставил ложку. Он знал, что так и будет. С самого начала ему было понятно, что гордый глава клана Камисато Аято пошёл бы любую сделку, лишь бы вернуть Аяку. Эта мысль вызывала в нём странную смесь жалости и уважения. Камисато были сиротами, и Аято, сам ещё ребёнком, взвалил на себя роль отца, брата и опекуна. Всё, что он делал — его безумный план похитить Горо, чтобы попытаться завербовать против Итто, его холодная ярость — всё это было отчаянной попыткой защитить Аяку от бушующего вокруг урагана, и, в идеале, свести его на нет. От урагана по имени Итто. Во всяком случае, многие считали, что так зовут этот ураган. Именно это понимание и легло в основу его дерзкого плана. Плана, который начинался здесь и сейчас, с этого разговора. Ему нужно было убедить Итто сделать первый шаг к примирению. Не из слабости, а из силы. Не потому, что он простил обиду, а потому, что тактический союз с Камисато был им обоим выгоднее, чем война на истощение. Это был его щит — единственный способ оградить Итто от надвигающихся угроз: и от властей, и от кинжалов в спину, которые уже были нацелены внутри его собственной банды. Только Сюмацубан могли добывать информацию везде и вся. И именно это нужно банде, в которой сейчас было непонятно кому верить. Горо глубоко вздохнул, поднимая взгляд на собеседника. — Итто… нам нужно поговорить о завтрашней встрече, — его голос прозвучал тихо, но чётко, нарушая тягостное молчание. Мужчина не ответил, лишь сузил глаза, давая понять, что слушает. Горо устало потер виски, будто пытаясь вправить на место разбегающиеся мысли. — Нужно выпустить Тому из камеры, — начал он, тщательно подбирая слова. Каждое из них было кирпичиком в хрупком мосту, который парень пытался перекинуть над пропастью. — Расположить его как гостя и… поговорить. Объяснить. Итто фыркнул, его пальцы нервно барабанили по столешнице из чёрного лака. — Гость? — в его голосе прозвучала ядовитая насмешка. — Ты хочешь, чтобы я угощал чаем того, кто недавно целился мне в голову? Если Сюмацубан рыли под меня, а Тома самолично охранял Аяку, значит Комисато отвернулись от меня. — Я согласен с тобой, что мы не можем отдать двоих пленников, — твёрдо парировал Горо, не поддаваясь на его давление. — Но, если мы просто оставим обоих, не дав Аято никаких гарантий и не показав хоть каплю доброй воли… это будет не мир, Итто. Это будет перемирие, под которым горит фитиль. Нужно объяснить Томе наше положение. Чтобы он всё понял и подтвердил Аято. Иначе этот мир будет слишком шатким. Он рухнет при первом же дуновении ветра. — Я понимаю, — сквозь зубы процедил Итто, отворачиваясь к окну, за которым плыли огни садовых фонарей. Его отражение в стекле было искажённым и мрачным. — Но я бы предпочёл никого не отдавать вообще. Пока эта парочка у меня в руках, Аято — это щенок на поводке. Он не может пошевелиться, не то что напасть. — Открыто? — вновь парировал Горо, поднимаясь с кресла. Он подошёл к нему ближе, его тень слилась с чужой на паркете. — Итто, он не может выступать против тебя открыто. Но это не значит, что он не сможет тайно помогать кому-то другому. Тому, кто предложит ему лучшие условия для мести. В том-то и дело! Аято будет стремиться лишь спасать своих близких. Горо сделал паузу, давая прочувствовать слова. — Мы отдаём Аяку, потому что она — главный рычаг давления. Отдавая её, мы показываем: «Всё. Инцидент исчерпан. Мы верим тебе, мы доверяем, мы хотим мира». Мы демонстрируем силу через милосердие. Но Тома… Тома остаётся у нас. Потому что мы не святые и в жопе, и нам всё равно нужны гарантии. Он не пленник, Итто. Он — гость. Просто… гость, который не сможет покинуть нас, когда пожелает. Залог нашей общей безопасности. Так мы убиваем двух зайцев: возвращаем Аято его сестру и оставляем себе козырь. И этот козырь должен быть сытым, довольным и… понимающим ситуацию. Он замолчал, следя за реакцией. По напряжённой спине было видно, что Итто обдумывает слова, взвешивает расчётливый прагматизм плана против своего животного желания контролировать всё и вся. Ведь только эта видимость контроля давала силу. Сердце Горо колотилось где-то в горле. Это был лишь первый шаг в его грандиозной игре — шаг к тому, чтобы вытащить Итто из мрака и оградить от грядущих бурь. И всё начиналось с того, чтобы убедить самого опасного человека на острове проявить великодушие. Итто сел в кресло, откидываясь на спинку, с тихим скрипом кожи. Глаза его были закрыты, а пальцы сложены домиком у губ, будто он впитывал тишину, пытаясь найти в ней ответ. Он понимал. Боже, как же он понимал всю леденящую правильность слов Горо. Каждое его слово было отполированным алмазом логики, безупречным тактическим ходом. Это был гениальный план. И именно поэтому его душа рвала и метала, содрогаясь от сопротивления. Он не привык так действовать. Его мир всегда был чёрно-белым, как удар клинка. Враг — друг. Сила — слабость. Угроза — уничтожена. Он проложил свой путь к власти кулаками и волей, прямотой и яростью. А тут… Слишком хитро. Слишком много переплетений и интриг. Это была не его территория. Это была паутина, и он чувствовал себя огромным зверем, запутавшимся в тонких, липких нитях. — Я ненавижу это, — наконец прорычал он, не открывая глаз. Голос его был низким, полным сдержанного раздражения. — Все эти танцы с бубном. «Гость, который не может уйти». «Сила через милосердие». Это звучит как цитата из учебника для дипломатов, которых я обычно заставляю прыгать с крыши за долги. Он резко открыл глаза, и его взгляд, тяжёлый и пронзительный, впился в Горо. — Когда я держу врага за горло, я не отпускаю его, чтобы он пописал в золотой унитаз. Я сжимаю руку, пока не услышу хруст. Это — язык, который все понимают. Это — правило, которое не нужно объяснять. Его слова повисли в воздухе, тяжёлые и неоспоримые, как закон гравитации. Но вместо того, чтобы отступить под давлением, Горо выпрямился. В его позе появилась та самая сталь, которую когда-то оттачивали на плацах Ватацуми. — Я понимаю твой язык, Итто. Я говорю на нём с детства, — его голос приобрёл новые, командирские нотки. — Но сила — это отличный метод для грубых заготовок. Им не выточить тонкую работу. Он сделал шаг вперёд, взгляд стал острым, аналитическим. — Мне пророчили стать генералом Ватацуми. И знаешь почему? Я был далеко не самым сильным на острове. Но я всегда укладывал на лопатки тех, кто был сильнее. Потому что я был достаточно шустрым и ловким, чтобы не попадать под их удары. Потому что, если ты сильнее… это ещё не значит, что ты победил. Ты просто потратил больше сил, чтобы доказать очевидное. Горо подошёл к его креслу и посмотрел на него сверху вниз, но не с вызовом, а с холодной уверенностью стратега, видящего поле боя с высоты, словно это просто играв в сёги. — Именно эта смена действий — наш главный козырь. Твои недруги, твой брат, Фатуи… они все сейчас готовятся к действиям привычного им Итто. Того, кто сворачивает горы и ломает шеи. Они ждут грубой силы, прямого удара. А получат… не это. На губах Горо появилась едва заметная, хитрая улыбка. А глаза… Они светились уверенностью. Они завораживали и пугали, как сама смерть, которой хочется подчиняться и молить о поцелуе, когда сил терпеть пытки уже нет. И Итто тонул в этих глазах, в этой улыбке, что острее любого его клинка, в этой грации, как у хищной кошки, перед тем как она выпрыгнет из засады и вцепится тебе в глотку. — Они увидят, что ты отпускаешь Аяку. Они будут ломать голову, пытаясь понять твой ход и искать причины. Они будут искать подвох, готовиться к ловушке, которая так и не захлопнется. Они будут парализованы неопределённостью. А когда они наконец поймут, что это не тактика, а новая стратегия… что ты начал играть в другую игру, где их сила бессмысленна… Горо наклонился чуть ближе, его шёпот был острее лезвия и желаннее глотка воды в пустыне. — …будет уже слишком поздно. Пока они пытались разгадать твой прошлый ход, ты сделаешь три следующих. Их собственная ловушка захлопнется для них самих, потому что они будут смотреть не в ту сторону. Дай им то, чего они не ждут, Итто. И ты увидишь, как могучие воины спотыкаются о собственную тень. Слова Горо висели в воздухе, как отточенные клинки. Они были не просто аргументами — они были разоблачением. Он обнажил перед ним механику власти, которую сам бандит всегда чувствовал инстинктами, но никогда не формулировал. Итто тяжело сглотнул. Ком в горле был не от страха, а от осознания. Ему стало не по себе где-то в глубине души, в том потаённом месте, где прячется первобытный ужас перед тем, чего нельзя сломать кулаком. Но одновременно с этим, дикое, животное ликование затопило его. Этот парень… он был не просто умён. Он нёс в себе угрозу, способную свергать правительства и перекраивать карты мира. Его ум был холоден и остр, как отравленный стилет, выточенный не в кабинетах, а во множестве реальных битв. И всё, что его держало — это цепи и стены, в которые он заковывал сам себя. Но вот как раз ломать преграды Итто умел отменно. И поэтому разнесёт всё в пыль, лишь бы дать этому гению раскрыть свой потенциал. И сейчас, когда Горо с таким смертельно опасным выражением на милом, хрупком лице надвигался на него, он был готов на всё. Сжечь свои принципы, распустить банду, отдать остров — лишь бы этот ум, эта холодная ярость, эта сила оставались рядом с ним. Он был его самым ценным трофеем и самым страшным оружием. Сам не заметив как, он потянулся к чужим губам, движимый неудержимым порывом обладать, поглотить, слиться с этой неведомой ранее силой. Его крупные, шершавые ладони легли на округлость его ягодиц, прижимая к себе с грубоватой нежностью, пытаясь приручить дикий огонь, что пылал между ними. Но Горо успел среагировать. Вот между их губами появилась преграда — его тонкие, прохладные пальцы. Он, Горо, не оттолкнул. Он прикоснулся. Провел подушечкой пальца по линии губ, медленно, почти невесомо, вызывая по коже мурашки и заставляя его затаить дыхание. Это был не отказ. Это был другой вид контроля, куда более изощрённый. И в тот же миг колено Горо мягко, но неумолимо упёрлось между его ног, создавая сладостное и угрожающее давление на пах. Это не было обещанием. Это было напоминанием. Время замедлилось. Его колено, твёрдое и неумолимое, было точным ответом на его грубоватую ласку. Но пальцы на его губах были нежными, почти гипнотическими. Он провел ими снова, проследив контур его нижней губы, заставляя, невольно, приоткрыть рот, ловя прикосновение. В его глазах пылала буря — голод, ярость и полное, безоговорочное подчинение. — Терпение, мой ненасытный демон, — голос Горо прозвучал тихо, как шелест шёлка, но с той самой сталью, что заставляла трепетать генералов. Он наклонился чуть ближе, его дыхание коснулось кожи. — Ты думаешь, так просто получить свою награду? Ты должен её заслужить. Одной рукой Горо продолжал удерживать на расстоянии, в то время как другая медленно скользнула по его челюсти к шее, к пульсирующей вене. Его ноготь легко провёл по коже, оставляя за собой линию огня. Итто зажмурился, сглотнув стон. В этот момент он был готов на всё — забыть про Аято, про Тому, про весь остров, лишь бы эти прикосновения не прекращались. — Ты хочешь, чтобы я остался с тобой? — прошептал Горо прямо в его ухо, и от горячего дыхания по спине побежали мурашки. — Хочешь уничтожить своих врагов? И показать, что Аратаки Итто самый грозный противник во всей Инадзуме? — Да… — вырвалось у него хрипло, больше похожее на стон. И вот тогда Горо отстранился. Резко. Без предупреждения. Тёплое давление его колена исчезло, оставив странную пустоту. Его пальцы убрались с его губ. Горо выпрямился во весь рост, и в глазах не осталось и следа от недавнего соблазна — только ясный, холодный, командный взгляд, который бандит видел всегда у Госпожи Хино. — Тогда запомни, — голос Горо снова стал твёрдым и безжалостным, как обнажённая сталь. — Сперва — разговор с Томой и Аяко. Сперва — твой ход в этой партии. А уже потом… — он бросил на него взгляд, от которого кровь снова ударила в голову, — …потом мы посмотрим, заслужил ли ты моё внимание. Горо повернулся и сделал несколько шагов к выходу, его силуэт чётко вырисовывался на фоне тёмного окна. Остановившись у двери, он бросил через плечо: — Прикажи привести Тому в гостевую. И веди себя подобающе. Я не терплю непослушных демонят. Дверь за ним мягко закрылась. Итто остался сидеть в кресле, его тело всё ещё горело от прикосновений, а в ушах звенела тишина, внезапно ставшая невыносимой. Он был разжалован из грозного босса обратно в провинившегося раба. И, чёрт возьми, ему это нравилось куда больше, чем он готов был признать. Теперь у него был веский личный мотив сделать всё идеально.