Что такое верность?

Энакин Скайуокер открыл дверь своим ключом. Сегодня он вернулся достаточно поздно для того времени, когда обычно заканчивал дела, ведь путь от храма джедаев до жилого комплекса сенаторов обыкновенно занимал не более получаса и то если пешком. Но сегодня этот путь занял все полтора часа и причиной тому была не огромная занятость в архивах храма, которой время от времени нагружали каждого из джедаев, а желание немного побыть одному, чтобы спокойно подумать как быть в сложившемся положении. А в храме и дома это было почти невозможно сделать, там всем вечно было что-то от него надо, не считаясь с его личным временем и желаниями. Таким образом, выйдя за ворота храма, Энакин, вопреки обыкновению, не стал садиться за руль своего спидера, а медленно зашагал пешком в сторону противоположную от сенаторского комплекса. Так он прошёл мимо центрального парка, глядя на аттракционы, безмолвные и пустые, закрытые в осеннее время года на профилактику. Вспомнил как сам в юности бегал сюда в редкие часы, свободные от заданий и тренировок. Иногда с приятелями, но чаще один, друзья около него не задерживались. Просто не могли долго выносить его независимой природы индивидуалиста и скоро начав раздражаться ею, находили себе более интересное общество. Возможно будь кто-то из друзей юности и по сей день рядом со Скайуокером, то сейчас он бы не бродил по вечернему Корусанту, а пригласил бы этого друга на встречу и доверительно поведал бы ему о том, что беспокоит. О том, что который день камнем лежит на сердце и вместе они бы непременно нашли решение. Да даже если бы и не нашли, то от одной возможности выговорится ему бы полегчало. Беда, разделённая с другом это уже полбеды, как говорила покойная мама. Вспомнив о ней, Энакин горько вздохнул, вот уж кто умел как нельзя лучше утешать любое горе и всегда найти слова, нужные к данной ситуации и оказывались они всегда именно теми, которые и ждал услышать сказавший. Парк остался позади и сейчас Энакин пересекал площадь, поглядывая на горящие огнями развлекательные заведения и официальные, уже закрытые на ночь. При этом он не особо смотрел под ноги, без стеснения шлепая по лужам и пиная валявшейся на дороге мусор. Он попытался представить сейчас, что бы сказала мама, будь она жива, поведай он о постигшем его семью испытании. Пытался и никак не мог, настолько невероятным это казалось даже ему самому и наконец решил, что скорее всего ответ покойной матери ему был бы таким: «Сынок, у медали две стороны, важно узнать какая из них указывает на ценность, так и любая ситуация имеет столько же плюсов, сколько и минусов, главное то, что из этого перевесит, что окажется для тебя значимее». Это и правда так, даже на взгляд простого обывателя и собственно всё то, что ситуация давала выглядело как выбор между будущим дочери и его отношениями с ней и отношениями с женой, которая может его не простить, а дочери окончательно испортить жизнь придирками и скандалами. Что ни говори, а это был по сути настоящий выбор сердца, такой же, как восемнадцать лет назад… В этот момент Энакин понял, что уже пришёл и сейчас стоит возле двери квартиры и ему осталось только открыть её, что мужчина и сделал. Квартира встретила его тишиной, однако, синий плащ жены висел в шкафу-купе, там же стояли и её чёрные лодочки на каблуках, домашних балеток наоборот не было. Так, значит, Падме уже пришла, но как и всегда не вышла его встретить. Ничего, за восемнадцать лет Энакин привык к такому. Он молча снял верхнюю одежду, пристроив свой знававший и лучшие времена чёрный плащ рядом с пахнущим духами плащам Падме, поставил мокрые сапоги в сушилку и прошёл на кухню. При этом в который раз за всё время жизни здесь подумал с раздражением о том, давно уже надо сделать подставку для обуви, но за восемнадцать лет Падме так и не нашла достойной. Приходится ставить обувь на коврик возле шкафа, неужели не видит, что это позор? Хотя, лишь бы только простила ему случившееся, а там пусть делает, что хочет. Пускай хоть на стол ботинки ставит, ему всё равно. Только вот Энакин был почти уверен, что чуда не случится и Падме никогда не примет и не простит его и дочь. На кухне Падме не оказались, за то в гостиной она нашлась, сидела в кресле и что-то печатала на своём датападе. Увидев как муж что-то ищет в шкафу, спросила, что ему нужно и узнав, что это махровый халат, сказала одно: - Только аккуратно, а то после тебя тут вечно бардак. - Потому, что в твоём порядке ситх ногу сломит, - пробормотал Энакин себе под нос. - Что? - подозрительно прищурилась Падме, ощутив в тоне мужа недоброжелательность. - Ничего. Ты уже ужинала? - спросил он вместо этого, найдя наконец халат и набросив на плечи, сразу стало теплее. - Конечно, - как само собой разумеющееся ответила Падме - Я не могу позволить себе дождаться тебя, после сорока лет нужно беречь фигуру. Но если ты хочешь, я могу тебе разогреть. Сказав это, она легко поднялась из кресла и Энакин с удовольствием отметил, что о такой фигуре стоит заботиться. Миниатюрная, стройная и легкая как девочка, Падме так же легко, словно летя по воздуху, двинулась в сторону кухни. - Нет, продолжай работать, я сам, - остановил её Энакин и отправился в том же направлении, куда собиралась она. Там, открыв крышку кастрюли, с тоской отметил: «Опять лапша!» И со вздохом поставил тарелку разогреваться. Да, готовила Падме не сказать, чтобы ужасно, но как-то слишком однообразно. Произведения её кулинарного искусства больше напоминали еду из общепита, чем домашнюю. Но сколько бы Энакин не предлагал ей оставить готовку и переложить эту обязанность на одну из горничных, та каждый раз заявляла на это: - В нормальной семье готовить должна жена. Именно так, должна готовить и точка. Причём готовила часто будучи усталой и не в самом лучшем настроении. При этом была совершенно уверена в том, что ведёт хозяйство просто образцово, экономя большую часть средств. На самом деле же ведение домашнего хозяйства явно не было призванием Падме. Она относилась к тем женщинам, которые вместо того, чтобы купить одну хорошую вещь, которая хотя и стоит недёшево, но качественная, способная прослужить ни один год, покупала много дешевых и до последнего не выбрасывала пока те окончательно не потеряют вид. Это касалось только продуктов и предметов быта, на своих нарядах и косметике Падме не экономила. Что ж, Энакину много и не надо, одежду ему выдавали в храме, питался он больше в столовой, но вот по утрам вынужден был пить самый дешёвый растворимый кофе, стараясь не замечать его мерзкого вкуса мокрой тряпки. За то семейные расходы держала в своих руках, только зарплата дочери оставалась за ней. А в последние годы с её лица почти не сходило выражение героини, что совершила подвиг, таща на себе всю семью, состоящую из нищего мужа-неудачника и блаженной дочери, витающей в облаках. То есть, по её логике, Энакин не имел больших доходов не потому, что избрал стезю джедая, а потому, что просто ему этого не дано. Тем временем суп разогрелся и Энакин поставил тарелку на стол и посмотрел на то, что будет на второе: разваренное мясо из супа и макароны, серые как осеннее небо и слипшиеся. Как неделю назад. Как и восемнадцать лет до этого. Причём время позднее, так плотно есть уже не хочется. - Сатин посыпает макароны сыром и от этого становится вкуснее, - неизвестно зачем сказал Энакин и Падме отреагировала самым неожиданным образом: - Ты об этом блаженной аристократке, что так и умерла бы старой девой, не сделай Оби-Ван ей предложения? - У тебя все женщины, либо блаженные, либо хабалки, либо ты, - не удержался от колкости Энакин и тут же об этом пожалел, видя как напрягается лицо жены. Сейчас или скандал, или истерика. Что ж, последнее лучше, тогда проще помириться. Так бывало постоянно и к этому можно привыкнуть, но вот восемнадцать лет нашла, когда у него ещё была ученица, первая и единственная за всё время….