Замок на песке

Работа в сенате упорно не клеилась. Падме честно пыталась сосредоточиться на делах политики, но всё равно вздрагивала от каждого сигнала комлинка, но Раш ей так и не позвонил. За то всё время подходили с вопросами, за которые отвечал он и ей пришлось отвечать, что завтра тот сам ответит на них. Падме вдруг поняла, что именно сейчас Раш ну никак не может улететь, столько работы в сенате, вряд ли он так легко бросит её. Скорее всего он немного остыл и понял это и сейчас, вместе с Рио, ждёт её дома. И Падме, возвращаясь домой, видела свою жизнь в двух вариантах - либо Раш с дочерью сейчас и правда дома, то всё будет хорошо, Падме попросит прощения за утренний скандал и более никогда не допустит такого, либо они всё же улетели и тогда она просто не будет знать, что ей делать. Она намеренно не смотрела на окна, но открыв дверь своим ключом, поняла, что дома никого нет. В комнатах был образцовый порядок, всё стояло, лежало и висело на своих местах, вот только вещей Раша и Рио не было. Ни одной. Даже игрушки нигде не валялись, которые Рио, несмотря на все попытки Падме приучить её к порядку, она постоянно раскидывала. Открыв шкаф с одеждой, женщина с трудом подавила тяжёлый вздох. Полки, принадлежащие Рашу были пусты, а на половине Рио одиноко лежала сломанная заколка. Вот так, просто без раздумий, ушли и всё, даже не попрощались. Хоть бы записку оставили. И следом пришло осознание - это она сама виновата во всём! Сама выгнала Раша! Велела ему уходить и он ушёл. Поняв это, Падме, как была, в плаще и сапогах, опустилась на пол и разрыдалась. Громко, отчаянно, с надрывом, стремясь не успокоиться, а выплеснуть всё, что было в душе до самого дна, исторгая это с каждым новым солёным потоком. Она знала, что никто её не утешит, никто не вытрет этих слез, смешанных с макияжем, даже не спросит о том, почему она плачет, поэтому плакать было легко. Но одними слезами всё не закончилось, с этого дня Падме превратилась в натянутую струну, чутко реагирующую на малейшее касание умелых пальцев музыканта. Это была пытка, ожидание и одиночеством. Она была уверена, что Раш позвонит ей или хотя бы напишет, желая объяснить свой уход или же просто узнать, как поживает его любимая. Но нет, дни сменялись днями, недели неделями, а Раш не объявлялся. Падме успела передумать много всего, лёжа без сна на своей одинокой кровати. Теперь она была уверена, что действительно сама виновата. Взяла и унизила Раша, обвинив его в корысти. А ведь когда Сола бросила его и он был так одинок, так нуждался в поддержке, то именно она была рядом. А сейчас так бессовестно ему об этом напомнила. Конечно, он не хочет с ней говорить, гордость не позволяет, хотя сам и рад бы вернуться. Надо самой сделать первый шаг. Падме даже готова была позвонить Соле, но ни её новых контактов, ни адреса она не знала, пришлось обратиться к матери, но та сказала ей совсем другое, то, что навеки уничтожило надежду на примирение. - Нечего им звонить и мешаться! - сурово отрезала Джобал - Сола вернулась к своему мужу и я считаю это правильным, они всегда любили друг друга. - С каким из своей сотни супругов? - язвительно уточнила Падме, вопреки всему испытывая внутреннюю дрожь. - С Рашем, - словно тот был единственным супругом Солы ответила Джобал - И не надо тебе к ним вязаться. Я понимаю, у вас были отношения с ним, но ведь общих детей нет. Падме, ты красивая женщина, найдёшь себе другого, а контактов Солы я тебе не дам, прости... - Нет, это неправда! - выкрикнула Падме, не владея собой - Он не мог к ней вернуться! Она предала его! Изменила с его другом! В его постели! Да, детей у нас нет, но есть общее дело... Падме уже не помнила, что именно кричала матери и продолжила это делать, когда та уже отключилась. А потом пустыми глазами долго смотрела в стену и почему-то вспомнила Энакина и поняла вдруг, что творящееся сейчас это наказание ей за то, как она с ним поступила, хотя и сама не желала этого. Вспомнила всё, и его красное и перекошенное от гнева лицо, глаза, полные ненависти и боли и то зловещее пожелание. И ту страшную месть, что тот совершил над ней. Падме тогда наконец с небывалой отчётливостью поняла всю глубину его переживаний, всю боль и отчаяние, но всё ещё продолжала надеяться на чудо. Но чудес не бывает, что и подтвердил ей тогдашний канцлер, сообщив в одно далеко не прекрасное утро, что сенатор Раш Кловис добровольно отказывается от руководства своим сектором в пользу Падме Амидалы Наберри. Та слушала канцлера и стояла, глупо открыв рот. Вот, значит, как. Он бросил ей вызов, посмеялся в лицо. Вот, я, мол, пользовался твоей жилплощадью и тобой, вот, возьми в счёт долга и не поминай недобрым словом. После этого сообщения Падме закрылась дома, она не прибиралась, ничего не готовила, целыми днями лежала в кровати и смотрела головизор, комлинк же просто отключила. Через неделю к ней домой пришёл Лакс Бонтери и выдожив перед Падме гору неподписанных документов, в двух словах обрисовал гибельное положение обоих секторов, её и Раша, положив поверх прошение об увольнении. Тут Падме наконец всё и поняла. Раш знал, что так будет! Знал, что его сектор едва живой! Потому и бросил её на Падме с такой лёгкостью! Сбежал, как вомп-крыса с крушащегося краулера! И ему плевать на всё, на то, что будет с сектором, с сенатом, с ней! Конечно, ведь Сола позвала обратно, теперь ему хоть трава не расти! Как же Падме в эту минуту ненавидела их всех. Раша, Солу, Рио, родителей. Они предали её, сломали ей жизнь, бросили на самое дно, а она взяла и не утонула, а оттолкнулась ото дна и всплыла! И она всем им покажет, где хатты зимуют! Они ещё услышат о ней!