Добрых снов, княжна

За три часа до заката поезд из обозов и многочисленной охраны выдвинулся к трактиру. В переходе участвовали и все командиры за исключением тех, что остались руководить охраной лагеря. После триумфального завершения встречи с кметами некоторые предложили отпраздновать это в таверне при трактире, и большинство поддержали. Цири на своем рыжем притулилась к группе солдат, следовавших за повозкой, тяжело груженой мешками, едва не лопавшимися от зерна. Она работала с этими парнями на погрузке, и они успели привыкнуть к незаметному, но зато понятливому немому пареньку, что трудился наравне с ними. Кажется, они нисколько не возражали против ее присутствия. На пронзительный, призывный свист в колонне за своей спиной она обратила внимание, лишь когда он прозвучал во второй или третий раз. Обернулась. — Эй, малой! — один из двух стражников Кагыра на гнедом жеребце догонял ее быстрой иноходью. — Ты не потерялся, а? Разве тут твое место? Он проехал мимо, ожидая, видимо, что Цири поспешит за ним. — Что, начальство к себе требует? — понимающе ухмыльнулся один из следовавших рядом солдат. Цири только вздохнула. Аккуратно пришпорила коня, выезжая на свободную часть дороги справа от колонны; потянулась за стражником. Она не видела Кагыра с тех пор, как сбежала из шатра. И старалась не думать о нем, благо труд, тяжелый и требовавший всего ее внимания, предоставил такую возможность. А в дороге отвлечься было нечем. Кагыр ехал впереди первой телеги, сразу за многочисленной группой своих командиров. Один его стражник вклинился меж ним и сотниками, оттянулся от них, оставив расстояние в пять-шесть лошадиных корпусов. Тот, что окликнул Цири, вернулся в колонну перед обозом и сделал то же самое. Кагыр оказался изолирован, окружен пустотой, которая, впрочем, защищала от чужих ушей и упреждала любое внезапное нападение. Предполагалось, что Цири должна присоединиться к нему. Она сделала то, что от нее требовалось, словно ненарочно оставив коня на полкорпуса позади. Кагыр, однако, якобы столь же ненарочно потянул поводья в одну сторону, заставив лошадь вильнуть, и в итоге всадники поравнялись. Кагыр хранил молчание. Цири все внимание сосредоточила на полосе дороги перед собой. Лошади послушно шли неторопливым шагом. Обоз полз через Амелл как неуклюжая, огромная гусеница. Бежать было некуда. Она опять беззвучно вздохнула. Даже не глядя в его сторону, отвлекая себя отголосками чужих разговоров, запахом трав и сырой после дождя земли, что доносил ветер, она остро чувствовала его присуствие, его близость на расстоянии вытянутой руки. И то, что они могли задеть друг друга бедро о бедро, сблизся они чуть больше. Или ранить друг друга. Или же... Не выдержав последней мысли, она отвернулась в сторону поля, распложенного на вершине пологого холма, что они сейчас проезжали. Кагыр истолковал ее мучения по-своему. — Ты не спасала меня, ты права, — проговорил он тихо. — Ты спасала кмета. Чтобы с ним не произошло то же, что и с бунтовщиком. — Ага. Удивленная его словами и тоном, она не сразу нашлась, что сказать. Осторожно покосилась на собеседника. Кагыр держался в седле прямо и казался спокойнее, чем когда-либо прежде. Куда он уезжал, когда началась гроза? — Твой брат... — она чувствовала себя неловко, ступая на личную территорию. — Его действительно убили назаирцы? — Да, — его голос остался спокойным, — все было так, как я сказал. За исключением моей реакции. Я был слишком мал, чтобы осознать потерю. Тогда меня больше поразило, как изменилась и постарела мать. Она... Она была самой красивой женщиной из всех, что я знал. И вдруг перестала быть такой. Она плакала все время. Я был бессилен это остановить. Ей, в общем, и не до меня было... Я не знал ни назаирцев, ни северян, но за это возненавидел тех и других. — Мне жаль. — Что? Они впервые пересеклись взглядами. И правда, что? Что человек, повинный в ее потерях, когда-то сам пережил одну из них? — Что ты потерял брата, — она отвернулась. — Спасибо. Он ответил не сразу. Что-то назревало между ними. Цири хотела бы избежать этого, но знала, что больше не могла. — Скольких ты убил, Кагыр? Он не повернулся к ней, но линия его губ вдруг стала жестче. — А скольких убил белоголовый ведьмак?... Королева Калантэ? — Они защищали! — Ты сегодня защитила кмета, никого не убив... — И это никак не отменяет того, что сделал ты! — Что ты все пытаешься найти во мне? — его взгляд резанул, словно бритва. — Тебя! — О, ну так это я перед тобой! Сегодня и во все предыдущие дни тоже! И к твоему сведению, все, что я делал, я делал, защищая тебя! — он снова выпрямился в седле. — И ты знаешь, я знаю, мы оба знаем, что и в Цинтре я... — Кагыр не докончил. — Именно потому что защищал. Защищал будущее этого мира, которого нет без тебя... И да, это я смертельно ранил Эйста Турсеаха, потому что этот напыщенный кретин не пропускал нас к тебе! В раже гнева он пришпорил коня, забыв, что двигается вместе с обозом, обогнал ее, пошел вперед. Цири, впрочем, не отстала. Поборов спешно изумление от новости об Эйсте, стеганула рыжего. — Защищал будущее?! — в гневе она позабыла и о собственной немоте, и о том, где находится. Видела лишь сосредоточенный профиль Кагыра, что, похоже, решил больше никогда не смотреть на нее. — Если ты в это действительно веришь, если ты действительно ТАКОЙ ВЕРУЮЩИЙ, — проорала она, — что ж тогда передумал отдавать меня Императору?! Он обернулся к ней резко, но взгляд его был вовсе не таким, как в разговоре с бунтовщиком или кметами. — Это не... Это не имеет отношения к... — И выходит все те, кого убил ты, — Цири не намерена была предоставлять ему паузу, — все те трупы, что оставил за собой... — Это сложно, все сложно теперь! — …Все то горе, что навлек на их семьи, все бесчисленное количество некрасивых женщин, Кагыр, — она даже в стременах привстала, чтоб дотянуться, выплюнуть обвинения ему в лицо. — Все это произошло из-за твоей ошибки?! Он опять взглянул на нее. Их лошади вновь пошли шагом. Цири еще кипятилась, но в его глазах не было вызова. Он злился, но едва ли на нее. Его взгляд скользнул выше, к ее шлему, к волосам, затем ниже. Цири подумалось, он ищет причины ее всплеска, пытается примириться с ними. Ей вдруг стало стыдно. Жизни мальчиков она сама отняла и глазом не моргнув. Цири отвернулась. — Я не должна была... — слова выходили из-под схлынувшей ярости тусклым сырым песком, давались тяжело. — Нет. Не должна была... Это не мое дело, у меня нет права тебя судить. — Я думаю, только у тебя это право и есть. Два обогнавших их всадника спасли Цири от верной смерти. То, что он сказал, что она услышала, сквозь доспех и кольчугу скользнуло остро в сердце, осталось свинцовым пером на дне. Она не могла унять поднявшегося в ней волнения; не могла найти подходящих слов. Они, кажется, и не требовались. Она и Кагыр продолжали ехать молча, подчиняясь темпу и направлению обоза, но пребывая в незаметной для остальных изоляции, устроенной не только его стражниками, но и тем, что происходило между ними. — Дай мне руку, — тихо произнес Кагыр. Цири опасливо оглянулась: стражник ехал далеко позади. Она чувствовала, что ее щеки пылают. Перевела взгляд на протянутую ладонь. — Не бойся, — Кагыр не смотрел на нее, — мы едем близко друг к другу, а солнце уже опустилось за горы, заслоняющие море и запад, чтобы кто-нибудь что-нибудь заметил... К тому же вряд ли кто-то ждет, что я буду ехать, держась с оруженосцем за руки. Он все еще протягивал ей правую руку. Цири, в который раз вздохнув в попытке унять смятение и смущение, уставилась на дорогу. А затем осторожно вложила пальцы в его ладонь. Кагыр приблизился, одновременно потянув ее руку себе. Локоть Цири при этом, видно, вышел из повиновения — разогнулся с трудом, словно у деревянной куклы. Запястьем вверх, держа протянутую руку бережно и осторожно, Кагыр коснулся губами места пульса, и Цири едва не задохнулась; поднялся выше, к основанию ладони; поцеловал саму ладонь, остался в этом невесомом соприкосновении, удерживая и ее. Цири пылала, не знала, смотреть или не смотреть. Все ее мысли смешались, спутались, отошли на второй план, оставив лишь один вопрос: как могло его дыхание, жаром ложившееся на столь крохотный участок кожи, отозваться такой волной во всем ее теле? Осторожно, словно украдкой (словно он мог не почувствовать!) распрямила, расслабила пальцы, коснулась его скул, виска, волос... По подушечкам нежно скользнули ресницы — Кагыр под ее прикосновением закрыл глаза. Все это было мучительно. И горячо. И мучительно! Ей хотелось вырвать руку и хотелось продолжать. Тем более, что солнце уже село, а ночь по горным тропам и ущельям растекалась скоро. Она решила проявить инициативу: скользнула ладонью ниже, к шее, коснулась пальцами подбородка, ощущая колючесть едва заметной щетины, двинулась дальше вниз. Кагыр порывисто поймал ее руку, прижал к губам, поцеловал тыльную сторону ладони уже крепко, почти до боли. Навис над ней в сумраке, склоняясь близко, и произнес слова твердо, но так тихо, что не расслышал бы ни один человек, окажись он рядом в тот момент. — Не делай так больше. И Цири немедленно захотелось сделать так еще. И еще по-всякому другому. Караван их на всем протяжении начинал подсвечиваться факелами. Они приближались к месту назначения. Где-то позади солдаты затянули нильфгаардскую военную песенку. Цири уже знала ее наизусть, слышала во время работы в лагере. Ей хотелось подпевать. Она смотрела на Кагыра. — Это помешательство, — выдала она то, что весь день вертелось у нее на языке, не сумев скрыть собственного изумления и растерянности. — Вроде того, — произнес Кагыр. И качнулся к ней. *** «Восемь мешков муки, — посчитала Цири. — Раз, два, три, четыре мешочка с крупами на полках выше. И вязанка вяленых рыбешек, словно ожерелье, висит на вбитом в притолоку у входа гвозде, — она безотчетно коснулась губ, чуть надавила, еще не до конца веря в случившееся. — А в дальнем конце кладовой — корыто с рубленым крупными кусками мясом, что хранится под гнетом. Должно быть, конина. Свиней здесь давно перевели, а коров держат ради молока и сыра и хранят как зеницу ока». Со своего поста на ступеньке коротенькой деревянной лесенки, что хозяин-низушек использовал для добычи припасов с верхних полок, Цири подняла взгляд к относительно высокому для трактирной кладовой потолку. Принялась пересчитывать подвешенные к круглой балке пучки высохших трав. Одни заваривали для чая, другие использовали как специи. Некоторые она знала — одни росли и в Цинтре, другие встречала в Каэр Морхене, где их добавляли в зелья. Цири постаралась сосредоточиться, вспоминая названия, которым учил Весемир. Все, разумеется, было тщетно. Она в который раз за вечер ощутила себя хозяином домика, что пытается завершить уборку тщательным выравниваем занавесок, тогда как на него стеной летит буря. Цири позволила ей случиться. Соскочила с лесенки, принялась ходить взад-вперед по узкому, оставленному меж мешков, бочек и ящиков проходу. Уж лучше было бы остаться в общем зале таверны, рискнуть, при случае ввязаться в драку — одиночество и вынужденное ожидание в тесном ее убежище нисколько не способствовали разрешению шторма, лишь раз за разом возвращали в эпицентр. Туда, где он ее целовал. Цири зябко поежилась, прогоняя мурашки, высыпавшие от одного воспоминания. В чем было дело? Разве не целовались они прежде? Целовались, и не раз. И в первую ночь после встречи, и на следующий день, и даже больше... Она помнила, помнила прекрасно: эти поцелуи были схваткой, противостоянием, обжигали желанием подчиниться и подчинить. И в той борьбе, Цири чувствовала, она могла победить. Даже желая проиграть, могла победить. Но там, в дороге, окруженная теми, кому ей надлежало мстить, и слившаяся с ними до неотличимости, расписавшаяся перед Кагыром в постыдном бессилии перед смятением, которое он в ней вызывал, она ни победить, ни даже защититься не могла. И дело было не в ее действиях или признании, а в том, что Кагыр сдался первым. Причем, не ей — чему-то между ними. И Цири вдруг оказалась не способна не принять его таким. Переход их вскоре завершился. Разместив по поручению Кагыра лошадей на конюшне трактира, Цири удалилась в тень у дальней стороны ограды и наблюдала за ним со смешанными чувствами. Никогда прежде она не чувствовала себя столь растерянной и уязвимой. Даже в Цинтре, когда Каланте сдалась и поручила Лазло увезти ее из пылавшего замка, ей руководили ужас и желание выжить и создавали для нее новые щиты взамен рухнувших. Но теперь щитов не было. Цири желала, чтобы Кагыр скорее вернулся к ней, и вместе с тем боялась этого. Было светло от множества факелов и костра, и она видела его лицо, его взгляд — серьезный, сосредточенный на деле, строгий и холодный, когда кто-то из отряда рисковал обратиться к нему. Под руководством командиров солдаты расчищали площадку, ломали сучья, ладили из них новый забор, расширяя трактирный дворик, и сооружали караульные посты. Кагыр, контролировавший работу, ни разу не взглянул в ее сторону, пока дело не было окончено. Старшие, наконец, потянулись к таверне, занимавшей первый этаж трактира; солдаты с частью десятников и сотников направились в обратный путь. Кагыр шел к ней. Цири отлепилась от плетня, не слишком, впрочем, твердо держась на ногах. — В задней части таверны напротив кухни есть кладовая, — он смотрел не на нее. — Ты увидишь ее сразу, как войдешь через ту дверь, которая выходит во двор, — Кагыр бросил на нее короткий взгляд и вновь отвернулся к трактиру. У входа собирались участники отряда; некоторые оставались на улице — видно, хотели дождаться его. — Послушай, — он оперся рукой на ограду рядом с ней, чуть приблизившись. Он все еще избегал ее взгляда. — Я думаю, сегодня будет очень опасно. Не выходи в общий зал, что бы ни произошло. Дверь кладовой открывается внутрь, так что сможешь забаррикадироваться. Я закончу и заберу тебя. Вопрос о том, что делать, если он ее не заберет, показался до смешного ненужным. Цири не видела его прежде столь уверенным, столь сильным. И вдруг поняла, что источником странной нерешительности, неловкости, также ощущавшейся в его поведении, была она и только она. И все штормы внутри нее улеглись. — Не смей бросать меня, Кагыр Маур Дыффин аэп Кеаллах, — бросила она тихо в пространство между ними и, не дожидаясь ответа, направилась к указанной дверце с задней стороны здания. Улыбнулась на ходу краешком губ — было более чем приятно увидеть замешательство на этом якобы невозмутимом с ней, решительном лице. Впрочем, бравада ее схлынула, стоило Цири оказаться в кладовой тет-а-тет с собственными чувствами и мыслями. Выходка теперь казалась глупой и неловкой, и прежнее волнение охватило ее с головой. В поисках успокоения она собрала нехитрый ужин из имевшейся под рукой снеди и принесенных с кухни блюд, но выяснилось, что на сытый желудок воображается и думается только легче, так что она взялась за пересчет. Пива тут хранилось пять бочонков, и использовалось оно как концентрат, щедро разбавлявшийся водой. Сегодня, разумеется, хозяин трактира на мошенничество с напитками не решился — ужинали больно рискованные гости. Пару раз он заглядывал в кладовую, чтобы выкатить очередную бочку, косился неодобрительно на Цири, но ничего не говорил. Она гадала, заметит ли он недостачу спиртного, если она зачерпнет ковшик из какой-нибудь емкости. Может быть, алкоголь отчасти бы унял ее смятение... И все же она помнила его слова об опасности. Спиртное могло притупить реакцию. Цири ведь не собиралась отсиживаться в кладовой, как он велел, в случае нападения. Ведь в том поцелуе на дороге... Она остановилась посреди кладовой, сдаваясь, наконец, самому волнительному переживанию. В том поцелуе на дороге, позволившая себе признаться, позволившая обнять себя и обратиться к себе, маленькая, потерявшая дом и саму себя, злая за то на весь свет княжна-беглянка, нескладная девочка-мстительница перестала существовать, растворилась в первом прикосновении губ. Обернулась кем-то другим, еще незнакомой, бОльшей, оказавшейся не перед ним, а вокруг него, выше него, целовавшей в ответ, и в поцелуе вознаграждавшей, возраждавшей к жизни, миловавшей и принимавшей беззаветно. И больше не имело значения, кто он и что совершил. Все, что казалось ей таким важным до сих пор, в тот миг необъяснимо утратило значение. И Цири не была уверена, что вернуло теперь. Самой себе она напоминала эту кладовую — но после знатного урагана, тщательно прошедшего вдоль всех полочек, ящиков и крючков, смешавшего и разметавшего все, что было в ней, о чем знала она и о чем лишь могла догадываться. Устав от тщетных попыток расставить все на прежние места, Цири вновь присела на лесенку. Ладно, пусть они привязались друг к другу, что с того? Найдут способ обмануть всезнающего императора-диктатора, улизнут от эльфов, королей и чародеек и... поселятся в глуши? Будут прятаться до конца жизни? Который, судя по пророчествам, наступит уже скоро, и только Цири сможет его предотвратить, но она будет занята семейными хлопотами и личным счастьем, так что, извините?... С другой стороны, будет романтично наблюдать смерть мира вдвоем, обнявшись или взявшись за руки. Ох, нет... Утомленная тревожными размышлениями, Цири со вздохом отклонилась назад и больно приложилась затылком о каменную стену. Сдавленно простонала, растирая ушиб. Если б тут была Йеннифер... Вероятно бы, рассердилась из-за поцелуя и того, что надумала Цири. И придумала бы, как сбежать до встречи с Императором. И укрыться от всех, кто охотился на нее, без помощи Кагыра. И найти Геральта. Геральт... Цири стало стыдно. Она не вспоминала о нем уже несколько дней. Странный звук отвлек ее. Цири прислушалась; подошла к двери, приложила ухо. Приглушенный грохот мог оставить место для самоутешения, но донесшиеся за ним крики, побежавшие с кухни к задней двери поварята и последовавший вскоре за ними хозяин трактира — вряд ли. — Да вы издеваетесь, — не удержалась Цири. Было уже за полночь — она успела искренне понадеяться, что хоть этот вечер обойдется без происшествий. Поразмыслив, она все же подкатила к двери нераспечатанную пивную бочку и подперла изнутри. Озадаченно остановилась. Из общего зала продолжал нестись характерный аккомпанимент разгромной, масштабной драки. Она молча посочувствовала владельцу — хорошо, если здание не подожгут. К слову о поджоге. Цири обогнула бочку, заглянула в щель между дверью и стеной. Выход во двор был рядом, дверь после побега работников трактира осталась распахнутой. Несомненно, почувствуй она запах дыма, могла спастись в мгновение ока. За оградой начинался небольшой лесок, поднимавшийся по склону горы. Она могла бы в нем укрыться до рассвета. Цири вздохнула и привалилась к стене у двери, решив подождать еще немного. Кто напал на них? Разгневанные приговором Кагыра кметы? Или подчиненные убитого днем наемника, что затаились и теперь решили довести бунт до конца? Или то был некто, явившийся по ее душу? Ей стало тревожно. Маги могли учуять ее присутствие на расстоянии и попасть сюда в обход пивной бочки и хлипкой двери. Осторожно, стараясь не издать ни звука, Цири вытащила меч. Не выдержав, опять приникла к зазору у двери, почти решившись бежать. И замерла, заметив легшую на освещенную ступень у входа продолговатую тень. Отшатнулась испуганно, сообразила, что ее засаду с такого расстояния вряд ли заприметят, прислонилась к двери снова. Тень колыхалась и дрожала — ее обладатель приближался к задней двери в колеблющемся свете факелов от угла трактира. Наконец, добрался. Цири затаилась. Было слишком сумрачно, чтоб различить его лицо, но пока незнакомец стоял снаружи, она успела разглядеть одежду, характерную для горцев. С едва различимым шорохом мужчина вытащил кинжал. Он пересек коридор меж кухней и кладовой стремительно и бесшумно, словно кошка, и нечто знакомое почудилось Цири в его ловких движениях. Она видела его явственно, прижавшегося спиной к стене напротив, медленно продвигавшегося к общему залу. К счастью, он был настолько поглощен происходящим за отделявшей зал от коридора занавеской, что не расслышал, как бочка царапнула жестяным ободом о песчаный пол кладовой. Узкой щели хватило, чтобы бесшумно просочиться в коридор. Цири спряталась за уступ стены в нескольких шагах позади горца, держа меч наготове. Оба они замерли в ожидании лучшего момента. Криков стало куда меньше, но драка продолжалась, продолжался лязг мечей, стоны поверженных. Цири предпочла думать, что нильфгаардцы побеждают. Неожиданно она услышала Кагыра. Он окликнул кого-то и сотников, совсем рядом, за занавеской, продолжая сражаться. Наверняка шел за ней. Не выдержав, она выглянула из-за уступа — занавеска, подхваченная сквозняком, взметнулась, подтвердив ее догадку. И не только ее. Незнакомец тоже узнал цель. Сдернул закрывавший лицо по самые глаза платок. Цири похолодела, узнав этот профиль, узнав жестокие, черные, словно угольки, глаза. Не отдавая себе отчета, шагнула мягко из укрытия, оказалась за его спиной. Тень незнакомца, падавшая к ее ногам, занесла руку, готовясь броситься на Кагыра, как только тот, не видящий врага, подставит спину. И это, в конце концов, произошло. Лезвие пронзило кожу, проткнуло плоть, отвратительно скользнуло о кости — преступный, предательский удар, усиленный разбегом из засады, не встретил сопротивления. Жертва, поди, и не догадалась, что оборвало очередное нападение. Кагыр обернулся на полустон-полукрик. Не успел увернуться. Рухнул на пол, как подкошенный, погребенный под тяжестью чужого тела. Кто-то из сотников прикрыл его от очередного кмета. Он пытался выбраться из-под мертвеца, его форма и доспехи тонули в чужой крови, хлеставшей из широкой раны. Незамеченный пока кинжал блестел на полу рядом. Он оствался единственным чистым оружием в этой комнате. Кагыр, наконец, справился. Отпихнул труп в сторону, пока не узнав, привстал на одно колено, собираясь подняться, и лишь тогда увидел ее — онемевшую, застывшую, еще не замеченную никем, стоявшую за наполовину сдвинутой в сторону занавеской, теперь забрызганной кровью. Он бросил взгляд на поверженного горца. Заметил кинжал и подобрал его. Затем поднялся, выдернул ее меч из тела и шагнул за занавеску. Его прикосновение к плечу ощущалось будто через несколько слоев одежды. Цири совершенно не могла разобрать, что он говорит. Бросив взгляд на зал, чтобы понять — солдаты справятся и без него, Кагыр уже без слов потянул, потащил ее обратно к кухне, к кладовой, к выходу на улицу. Прохлада ночи резанула по легким ножом, заставила вдохнуть глубже, захлебнуться острой свежестью, захлебнуться осознанием неумолимого продолжения жизни, хотя ей показалось — она замерла. — Н-не хотела... Я не хотела, — ее начинало трясти. Кагыр не обернулся. Провел ее торопливо от одной двери до следующей, толкнул внутрь. Темнота пахла пылью и старым деревом; тут никого не было. Сквозь стены и помещения звуки схватки доносились приглушенно. — Лестница, — проговорил Кагыр прямо над ухом. Цири его не видела, не видела даже собственных рук и ног, и ей казалось — он везде, вокруг нее, поддерживал спину и локоть, следил, чтоб она не оступилась на тонувших в темноте ступенях. Она хотела отмахнуться, хотела казаться сильной, но не могла справиться даже с дрожью, и та усиливалась. — Я-я думала сбежать в лес, но увидела его там, на п-пороге, — она не могла сдержать даже бормотания, казалось нужным объяснить. — Я-я не узнала его, х-хотела проследить просто, т-только проследить... — Идем. Цири заметила, что остановилась, лишь тогда, когда его руки сжали ее сильнее. Послушно подняла ногу, сделала шаг. — Но п-потом... Занавеска сдвинулась, и там т-ты, и п-потом... Д-д-джафет... Он... — Цири сглотнула, вспомнив ощущение в руке, державшей меч, который.... Попыталась оттолкнуть видение; попыталась шагать, как ни в чем не бывало; почувствовала, что воздуха не хватает. - Я не могла выйти. Я просто за ним... Я увидела, как ты... Я не могла... — она задыхалась все сильнее и все повышала голос; она не владела больше собой; холод пробирал до костей, и тьма, в которой они шли, стала бесконечной. — Я не могла... Я тебя... Что мне было делать? — Цири вывернулась из державших ее рук, крутанулась туда, где, по ощущениям, был Кагыр. — Что мне было делать?! ЧТО мне было делать?! Бессилие и осознание ошибки, и напряжение последних дней прорвались сквозь жалкие попытки контроля, обрушились рыданиями, в которых не было слез. Цири всхлипывала, задыхалась; ей хотелось кричать, хотелось вырваться из сцапавшей ее темноты, хоть в сумерки, хоть в свет факелов. Когда она в очередной раз отмахнулась от прикосновения, Кагыр прижал ее к стене. Его доспехи тошнотворно пахли кровью. Чужой кровью. Кагыр не говорил ничего; держал ее запястья, локти, ее тело, крепко-крепко, так, что она сдвинуться не могла, и ждал. Она устала, выдохлась; рыдания сошли до шумных выдохов, и за ними Цири различила чужие, ложившиеся сверху ей на щеку и висок. Ослабела под державшими ее руками; сама потянулась обнять. Кагыр отстранился, перехватил ее пальцы, потянув опять. — Идем. *** Короткий коридор второго этажа заканчивался окном. Пропущенного им света хватало, чтоб различить очертания дверей — по паре с каждой стороны. Кагыр остановился у одной из них. — Послушай, — он развернулся к Цири. — В других комнатах никого нет. И про то, что ты здесь, никто не знает. Ты будешь в безопасности. Оставайся внутри и дождись меня. Думаю, в таверне все уже закончилось. Я приду скоро. Кагыр толкнул дверь. Комната выходила окном на запад, где как раз висела луна. Тусклый ее свет позволял разглядеть нехитрый интерьер: кровать, стол у окна, сундук возле. Цири подняла взгляд на него — меньше всего ей хотелось оставаться в одиночестве. Кагыр истолковал взгляд по-своему. — Возьми, — он протянул ей меч. Лезвие было чистым — должно быть, Кагыр успел стереть с него кровь, пока они поднимались. Цири приняла свое оружие. Шагнула в комнату. — Ты хороший человек, Ласточка, — произнес Кагыр. — Ты не сделала ничего неправильного. Цири заперла дверь. Отчего-то ощущалось иначе. Свой меч она оставила у двери. Медленно сняла шлем, форму, сложила их на сундук. Кровь не попала на них, но Цири с трудом представляла, как наденет завтра эти вещи опять. Она опустилась на кровать. Сколько прошло времени , прежде чем в дверь постучали, она не знала. В тишине, сумраке и одиночестве ее чувства словно притупились. Цири с удивлением вынырнула из тягучих волн полусна-полунебытия. Неслышно приблизилась к двери. Постучали снова. — Это служанка! Принесла корытце и воду, умыться вам, господин. Взгляд Цири скользнул к лежавшему у ног мечу. Она испытала отвращение при мысли о том, чтобы взять его в руки. — Я пришла по приказу командующего. Он велел принести вам воды и ванну, но ванн у нас нет, корыто только, так что я принесла корыто. Цири, решившись, прошагала к сундуку, надела шлем и завернулась в плащ. Подобрала меч и отперла дверь, отчасти боясь, а отчасти надеясь на то, что за ней прячется враг. В коридоре, однако, оказалась женщина из рода низушков. Проворно перенесла в комнату четыре ведра с водой, от которой еще валил пар, одно пустое с болтавшимся в нем ковшом, а затем затянула деревяное корыто, закинув его за спину, словно улитка - раковину. — А что драка? — не удержалась Цири. — Так закончилась, слава богам. Почти прибрали все. И всех, — добавила она с недовольным кряхтением. — Вы как отмоетесь, кликните меня с лестницы, я неподалеку буду. Цири хотела поинтересоваться, как она ее окликнет, если не может говорить, но осеклась, осознав, какую ошибку совершила. И что не сможет сообщить о ней Кагыру, ибо знает, что в таком случае станется с этой женщиной. И всеми ее родственниками, которым она расскажет или только будет иметь возможность рассказать. — Хорошо, — произнесла Цири. И дрожащей рукой стянула уже ненужный шлем. Низушек покосилась на нее, продолжила готовить ванну. — А кто ты командующему? На девку дорожную, вроде, не похожа. Форму ихнюю носишь... Да и заботится он о тебе, как... Как о солдатах, ясен пень, не заботятся. Кто ты? — повторила служанка. Очевидный ответ не сорвался с губ, но опалил щеки румянцем. Цири отвернулась к окну, но было поздно. — Поня-я-ятно, — протянула низушек, пряча улыбку. — Чудные эти нильфы. Чем больше смотрю на них, тем меньше понимаю. Если так уж любишь, ну, дождись пока вернешься, зачем с собой-то тащить, туда, где война, опасность и смерть?... — Пожалуйста, хватит! — вспыхнула Цири. Служанка не ответила, только ухмыльнулась, глядя на нее. Стоило ей уйти, Цири стащила с себя все вещи до последней и забралась в емкость, окунувшись под воду с головой. Чад и дым сожженных назаирских селений, пыль дороги и грязь лагеря, отчаяние ее рокового удара и следы прикосновений Кагыра, приводивших ее в смятение — все растворяли и смывали теплые объятия воды. Полторы суток назад она сидела в похожей ванне, и все было другим, она была другой. Теперь же... Она поднялась, вытерлась оставленным полотенцем, потянулась было за рубашкой, но не выдержала, кликнула служанка, попросила чистое на ночь. Та принесла простую белую сорочку, доходившую ей до колен. — Я не всю воду использовала, можете забрать, — Цири указала на полные ведра, пока низушек возилась с ванной. — Так то и не для тебя было, — заметила женщина, — для командующего. Он сейчас придет. — А. Тугой узел внутри начал затягиваться снова. Цири укуталась в широкую рубашку, а затем и в простынь, и так — тускло-белым коконом — осталась сидеть на постели, дожидаясь Кагыра. Дверь за служанкой она не стала запирать. Она опять успела задремать, когда раздался стук. — Входи, — отозвалась Цири тускло. Дверь качнулась в сторону. На пороге стоял Кагыр и явно ждал объяснений. Почему она не закрылась в комнате? Почему позволяет себе говорить? Почему сидит, беззащитная, укутавшись в белье, а меч ее брошен шагах в пяти? Как будто что-то из этого еще имело значение. Кровь на его доспехах в свечном свете блестела тускло, почти успев высохнуть, превратиться в пятно сродни ржавчине. Не дождавшись ответов, Кагыр сам затворил дверь, оставил подле кровати мягкий сверток и принялся раздеваться. Цири полагалось помочь ему, но она не могла заставить себя даже шевельнуться, не говоря о том, чтобы приблизиться к нему. — Я... Я не могу... — начала она неуверенно. — Твоя помощь не требуется, — перебил Кагыр. Его голос прозвучал устало. Он занялся доспехами. Цири наблюдала за тем, как стирает он следы и грязь, как вглядывается в остатки пятен, чтоб уничтожить и их, как протирает насухо оттертую дочиста броню, и как сосредоточенное лицо его при этом не меняет выражения, словно занимается он самым будничным делом. Закончив с чисткой, он поднялся и стянул рубашку через голову. Цири, скользнув взглядом по обнаженному телу, отвернулась было спешно, но тут же, влекомая любопытством и чувствами, для которых у нее пока не было названия, повернулась обратно. Непривычный ей вид мужского тела — да еще и его тела — отвлек, отделил ее на секунды от мучительных мыслей, что нескончаемым водоворотом вились в голове. Кагыр опустился в ванную спиной к ней, и Цири покраснела, приняв это на свой счет. Должно быть, его вывело из себя то, как откровенно она на него пялилась. Цири чертыхнулась про себя, но не удержалась и взглянула на него снова. И заметила на бледной коже плеч, спины и рук то, что не увидела прежде. Расходящиеся синим и желтым кровоподтеки. Прямые и угловатые нити шрамов, поднимавшихся припухлостью над кожей. И еще свежие ссадины и царапины, только начинавшие подсыхать. Ей захотелось на коленях проползти до этой карты боли, поцеловать каждую точку, каждый поворот, каждый очерченный следом участок. И перегнуться через край, упасть в воду корытца, в котором было тесно даже ему одному, стать ближе некуда, и утонуть в ощущениях этой близости, замкнувшись в них, спастись от возвращавшейся реальности. Но реальность была сильней. — Вода, наверное, остыла, — проговорила она робко. Кагыр ответил не сразу. — Нужно было зайти раньше. Но я некоторое время провел там... По ту сторону двери. Все думал, что найду слова для тебя. Похоже на издевку, что из всех людей говорить с тобой на эту тему выпало мне. — Все нормально, — солгала Цири. — Не надо об этом говорить. — Тогда возьми меч и подойди ко мне. Цири перевела взгляд на оружие, снова ощутила подкатившую к горлу дурноту. Осталась сидеть, где сидела. — Завтра утром тебе придется это сделать. Цири промолчала. — По дороге сюда ты оправдала Геральта и Каланте тем, что они убивали, защищая. Разве ты не сделала того же? Цири чувствовала себя припертой к стенке и до ужаса неправильно понятой. — Да, но... — отвратительное ощущение вибрации меча ожило в ее руках так, что захотелось их помыть. — Бабушка и Геральт защищали из чувства долга. Защищали меня. А я... «Я убила человека, потому что не хотела расставаться с тобой, — пронеслось в ее мыслях. — Хотела сохранить тебя для себя. И эгоистично, не раздумывая, пресекла чужую жизнь». — … А ты защитила меня, — докончил за нее Кагыр и подозрительно недобро усмехнулся. — Если разница в этом, можешь успокоить свою совесть. У стены вместе с моим оружием лежит кинжал Джафета. Доверши начатое им, и выйдет, словно мы расправились друг с другом, а ты как будто не при чем. Цири, обескураженная тем, как Кагыр истолковал ее слова, онемела поначалу от растерянности, а затем от гнева. Он действительно думал, что она считает его столь ужасным или никчемным, что его защита не оправдывает ее поступка? Что Цири, по его мнению о ее мнении, считает себя куда ценнее него? После всего, в чем призналась она сегодня? После всего, что она сегодня сделала?! — Пошел ты! — рявкнула она в отчаянии. Кагыр с шумом поднялся из воды. Цири отвернулась резко. Рухнула лицом в подушку, накрылась одеялом с головой, зарылась в постель. Слезы наконец-то добрались до пункта назначения и теперь не желали останавливаться. Обиду на несправедливое отношение она переживала остро, как и проявившееся теперь, бесконечное свое одиночество. Ей ужасно не хватало Геральта или Йеннифер, или хотя бы Трисс или Нэннеке. Кого-то взрослого, кто мог бы объяснить, как ее искренность и ее жертва обернулись такой болью. Потребовалось время, чтобы она хоть немного успокоилась. Цири, еще всхлипывая в жарком полотняном убежище, прислушалась. Прежде шаги Кагыра доносились приглушенно; теперь ее окружала тишина. Цири осторожно приподняла край одеяла. Увидела в открывшийся проем сумрак комнаты и островок полотна, растеленного на полу у кровати. Вот, что было в принесенном свертке — постельное белье. Он, ко всему прочему, решил не делить с ней кровать. Осознание этого факта тоже почему-то причиняло боль, и Цири приняла решение. Если не было с ней рядом взрослых, если взрослые ее либо предали, либо покинули, взрослой должна была быть она сама. Цири, не выбираясь из-под одеяла, стащила с себя рубашку, отпихнула ее в сторону. Отдышалась, набираясь смелости. А затем села, отбросив одеяло в сторону, поднялась с кровати и браво прошагала до ковша с питьевой водой, оставленного служанкой на столе, по пути, разумеется, перепорхнув через Кагыра, растянувшегося на спине вдоль ее постели. Приложившись к ковшику, скосила взгляд. Кагыр даже рук из-под головы вынуть не успел. Смотрел, как она пьет. И видел ее, вероятно, все еще с другого ракурса. — Воды захотелось, — она уперла руку в голый бок, делая еще один глоток. Пара капель с запотевшего ковша удачно приземлились на ее тело, стекли по обнаженной груди. — Тебе захватить? Кагыр смотрел дольше, чем требовалось для ответа. — Носки надень, а то простудишься, — он невозмутимо отвернулся к кровати. Цири с громким стуком вернула ковшик на стол. Ну нет, он не будет смотреть на нее свысока, не заставит чувствовать себя глупой и ненужной! Она опустилась на постель на полу, близко, под самую, похожую на крепость, спину. Кагыр не отреагировал. Может, был уверен, что надетые рубашка и брюки защитят его? Его шея была обнажена. Цири тронула кожу за ухом, провела по линии челюсти, скользнула ладонью по шее. В мгновенье ока ее рука оказалась выкручена над головой. — Я говорил тебе не делать так! — Кагыр угрожающе нависал над ней. Ей удалось вывести его из себя. И самое прекрасное заключалось в том, что в своем положении она могла и не отвечать — только дышать, дышать поглубже, чтобы грудь поднималась выше. Она отвернулась, подставляя собственную шею, облизнула губы, раздумывая, и взглянула на него снова. Выглядел Кагыр по-прежнему грозно, но уже не столь уверенно; взгляд, против воли, то и дело срывался вниз, к соскам, к подтянутому животу. — Что на тебя нашло?! Чего ты добиваешься?! — Так сложно понять? — Цири подняла ногу, проехалась согнутым коленом по его боку, приподнимая рубашку. От нее не укрылась проступившая на его лице мука. И словно этого было мало, Цири опустила свободную руку себе между ног, закрыла глаза, простонала, от собственной ласки выгнулась ему навстречу волной. — А так делать разрешаешь? — Цири невинно распахнула глаза. Задела влажными пальцами кожу его напряженного живота. — А так? — приобняв его за спину, обвила ногами, повиснув на его бедрах, едва не касаясь его раскрытой промежностью Ей нравилось то, что он не двигался и только каменел сильнее с каждым ее действием. Нравилось, как тяжело он дышал. И чувствовать растущее в нем напряжение нравилось тоже. Внутри этого человека бушевал огонь. И она сейчас желала быть сожженной — со всей болью ее и несчастьем. — Если ты монстр, — прошептала Цири; ее рука проползла по его животу, груди и сомкнулась мягко на шее, — так будь монстром и со мной. У нее перехватило дыхание от рывка, которым он поднял ее и себя, усаживаясь на пол спиной к кровати, и прежде, чем она успела сделать вдох, накрыл ее губы грубым поцелуем. Прижал к себе, поймав затылок. Другой рукой развел в стороны ее колени, лишив опоры, вынудив до предела опуститься на его бедра. Они оба простонали в поцелуй. От прикосновения к его твердому, напряженному члену Цири опалило новой волной возбуждения. Обе ее руки нырнули под брюки - она так хотела коснуться, так хотела увидеть его реакцию... Кагыр перехватил ее пальцы прежде, в мгновение ока развернул к себе спиной, выкрутив руки назад. Прижался к ее затылку носом, жадно втягивая запах, сжал ее шею, грудь, оставил не то поцелуй, не то укус на плече... Когда он слегка подтолкнул ее, Цири сама подалась вперед, опустилась грудью на пол, на подушку, словно в истовой молитве, раскинула руки и прогнула спину вниз, насколько могла. Она чувствовала, как крепко его пальцы впиваются в ее бедра. — … сделайэтосделайэтосделайэтосделайэто, — бормотала она в жарком забытьи. Ее руки снова оказались стянуты за спиной. Цири, не удержавшись, простонала, дрожа от возбуждения. А затем случилось неясное. И неожиданное. Руки, как оказалось впоследствии, Кагыр спеленал простыней. И с ее же помощью, не теряя деловитого, ничуть не напоминавшего о недавнем занятии выражении лица, укутал и обездвижил Цири целиком, заодно прикрыв ее наготу. Перешагнул через нее, как прежде сделала она, направился к вещам. — Теперь и я захотел попить, — сообщил издевательски, открывая фляжку с водой. — Какого черта?! — взорвалась Цири. Кагыр вместо ответа отвернулся к стене, смешно запрыгал, дергаясь из стороны в сторону и явно пытаясь справиться с возбуждением. По всей видимости, это неловкое зрелище было единственным удовлетворением, что светило Цири сегодня. — Я ненавижу тебя, Я НЕНАВИЖУ ТЕБЯ! — выплюнула Цири. Кагыр обернулся, улыбнулся снисходительно. Прежний гнев накрыл ее с новой силой. — Ненавижу! Это было оскорбительней, обидней прежнего; и унижение ее усиливалось чувством полной беспомощности. Потому когда Кагыр вернулся в постель, Цири изо всех сил постаралась укусить его или уж по крайней мере лягнуть побольнее стянутыми полотном ногами. Кагыр, однако, изловчился, и прежде, чем она выбилась из сил, оказался за спиной, прижал к себе, обхватив поперек груди, уткнувшись носом в волосы. Прикусил мочку уха. — Я хочу тебя, — прошептал он с нажимом. — Этого тебе достаточно? Если нет, у меня есть еще. Ты нужна мне, Цири. Не могу надышаться тобой, не могу отпустить... И во мне, Ласточка, тем больше растет ужас, чем яснее я осознаю: мои карьера, долг, преданность Императору — все это лишь мишура, в которую я заставил себя поверить, потому что не желал видеть. Прежде, чем ты спасла меня, прежде, чем мы встретились, даже прежде снов — я был твоим. Я чувствовал тебя, но не знал еще, что это ты. И мучился непонятной тоской, и был неприкаян. И был зол. Все мне казалось напрасным, ненужным, и я хотел это уничтожить. Пока мы не встретились несколько дней назад, — Кагыр усмехнулся невесело, — с тех пор я стал еще и жалок. Чтобы ты знала: я поручил Даэрме выяснить, не влюблена ли ты в меня. И она дала отрицательный ответ... Что ж, я могу заключить, что ты спасла мою жизнь из жалости или из желания изменить, поднять до своих небес кого-то столь пропащего, как я. Но я до ужаса, до дрожи в коленках, словно вновь я беспомощный ребенок, боюсь подумать о том, почему слова мои или мое молчание то расстраивают, то злят, то ранят тебя, Ласточка. И я вижу это; вижу тебя, вижу, как на ладони. Потому что знаю тебя, Цири. Хоть и не могу тебя объяснить. И я не хочу заниматься любовью с твоей яростью или обидой. Я хочу заниматься любовью с тобой... Увы, я бессилен провести тебя сквозь то, чего ты коснулась сегодня. Я неспособен отыскать в этом путь даже для себя. Все, что я могу, отдать себя тебе, Ласточка; защищать тебя; быть с тобой честным. И обнимать, пока ты не вернешься ко мне. И к себе тоже. Единственное, чему могла порадоваться сейчас Цири, так это тому, что Кагыр не видит ее лица. Потому что оно должно было походить на грецкий орех. Грецкий орех, который каждой своей складочкой пытается сдержать слезы. То, что она получила от него, было куда больше, чем мог дать любой из знакомых ей взрослых. Куда больше, чем могло вместить ее сердце. — Освободи меня. Кагыр отстранился, послушно ослабил узлы, открывая ей путь к свободе. Цири не пошевелилась. — Я освободил тебя, — на всякий случай сообщил Кагыр. — Я знаю. Цири перевернулась на спину. — Просто... Просто внутри теплее. И уютнее. И безопаснее. Она снова перевернулась на бок — на этот раз уже лицом к нему. Потянула за ворот рубашки, уткнулась носом в грудь, вдыхая его запах. Орешек дошел до крайней степени орешности и перешагнул в стадию изюма. — Спасибо, — еле слышно проговорила Цири.