Добрых снов, княжна

Лагерь расположился в долине Марнадаль. Той самой, в которой был смертельно ранен Эйст Турсеах, а нильфгаардские войска, прорвав оборону руководимого им войска, хлынули на Цинтру. От хаоса той битвы не осталось и следа: уже дважды над телами и пелом выросла и умерла трава, дважды деревья леса Эрленвальд сбросили и надели листву. Теперь еще зеленая от близости реки долина щетинилась палатками и шатрами, выстроившимися в аккуратный прямоугольник. Еще спускаясь в долину по широкому южному тракту — единственной дороге через массив Амелл, ведущей из Цинтры в Назаир — Цири рассмотрела ров и вал, защищавшие стоянку по периметру, две улицы, делившие ее на три части, плац перед шатром в середине и скопище обозов у северо-восточного угла. Приближаясь к одному из выставленных постов, они пустили лошадей рысью вместо галопа. Цири обернулась: грозовые тучи ползли за ними. В горах, так близко к ледяному их дыханию, к угрожающему рокоту, они смогли их обогнать, однако непогода вот-вот должна была накрыть и эту местность. Постовые пропустили командира без вопросов, и несколько минут спустя они уже въезжали через южные ворота на укрепленную территорию. Казалось, каждый участник похода был занят делом, но все они отрывались от своих работ, когда Кагыр следовал мимо. Его провожали вопросительными, выжидающими взглядами, после переглядывались друг с другом и смотрели снова. На Цири никто не обращал внимания. У большого шатра в центре он спешился, передал поводья подскочившему прислужнику и прошел внутрь, не удостоив Цири и взглядом. Поводья ее рыжего перехватил один из двух уже знакомых ей стражников, лично служивших Кагыру. Забывшись, она едва не поприветствовала их, и лишь в последний момент кивнула, вспомнив легенду о своей немоте. Поторопилась нырнуть в шатер следом за Кагыром. Внутри было душно и сумрачно, от нескольких горевших ламп с маслом — дымно. Кагыр уже говорил с командиром лучников и десятниками кавалеристов. Она нырнула в тень за его спиной и замерла, вытянувшись, справедливо полагая, что подручному всегда нужно быть под рукой и никоим образом не вмешиваться в дела начальства. И снова — никто не смотрел в ее сторону. Зато она могла изучать взгляды и лица собравшихся, сколько вздумается. Кагыр коротко и сухо описывал ситуацию с грабежом кметов, выбрав для подчиненных ту же версию, что и для назаирцев. Обчистили крестьян горцы во главе с давно известным разбойником Джафетом, ранее вышедший из Цинтры отряд нильфгаардцев поймал преступников и отбил припасы. — Завтра мы вернем их лично, — заявил Кагыр. Он опирался на разложенную на столе карту. Поправил ее так, что край сравнялся с краем стола. — Под этим предлогом мы сможем пройти полтора десятка селений, расположенных у побережья на протяжении тридцати километров. Я и небольшой отряд из числа десятников, солдат и охраны составим официальную делегацию. Часть войск пройдет за населенными пунктами. Лучники будут прикрывать их от гор и тракта. Кроме того будут нужны шпионы, способные втереться в доверие к местным. Он вдруг умолк. Недоверие и подозрительность, написанные на лицах собравшихся, усилились. Некоторые успели переглянуться украдкой, и Цири эти взгляды не понравились. Кагыр скатал карту. — Занимайтесь лагерем и готовьте людей, — он не смотрел ни на кого из них. — Разведчики доложат позже, план обсудим вечером. Помедлив в замешательстве, они все же потянулись к выходу из павильона. Цири подумала, что Кагыр ждет, что они останутся наедине, чтобы, наконец, объяснить ее роль и действия, но вот и он направился прочь за последним покидавшим шатер человеком. Уже у выхода перекинулся парой слов с одним из доверенных стражников. Судя по всему, о ней, поскольку тот тут же уставился на нее. И Кагыр ушел. Цири глазам своим не верила. В небе над лагерем внушительно пророкотало. — Только не говори мне, что я снова под замком, — прошипела Цири, отказываясь верить, что Кагыр мог поступить с ней, как с вещью, после всего, что между ними случилось. И не случилось тоже. Стражник промолчал; не без боязни направился к ней. — Куда он ушел? Что происходит? — Господин приказал отрядить вас на какие-нибудь работы в лагере на весь день... Цири с шумом выдохнула. Память издевательски-услужливо подбросила недавние слова Кагыра о том, что она не создана для войны. — Вероятно, на кухню? — отчеканила Цири и сложила на груди руки. — Господин позволил вам выбрать. — О, неужели?! В небе над шатром вновь заворчал гром, на сей раз — куда с большей угрозой. — Конюшня! — подступила Цири. — Что, если я пойду на конюшню? Я найду его лошадь там? Стражник только вздохнул. — Вы ж, княжна, поди, сами его уже знаете... Нет, не знаю, хотелось крикнуть Цири, я его не знаю! И не понимаю, почему он до сих меня держит не то за вещь, не то вовсе за ребенка! По натянутому тенту забарабанил наконец нагнавший ее дождь. — Куда он уехал? Почему сам мне не сказал? Стражник только вздохнул. Капли, крупные, тяжелые, падали все чаще, чаще, чаще, превратились в ливень. — Ладно, — Цири взяла себя в руки. — Ладно! — повторила с вызовом, натянула на голову капюшон плаща. — Сама спрошу, как вернется, — она не верила, что Кагыр ответит. — Веди меня уже куда-нибудь, здесь нечем дышать. *** Даже оказавшись под проливным дождем лагерь не потерял деловитого, охочего до работы настроя. Очевидно, гарнизонные настолько насиделись в крепости, что готовы были и копать рвы, и сбивать загородь, и даже ладить канализацию в липкой, густой грязи, в которую превращалась плодородная южная почва под сотней-другой армейских сапог. Гневно бушевавшая гроза, то и дело бросавшая по округе розовые и оранжевые трезубцы, их только подбадривала. Цири бы наверняка испугалась этой бури, будь она одна. Но вколачивая колья в насыпь, управляясь с коновязью и соломой на конюшне, таская с реки воду для кухни вместе с остальными солдатами, слушая их шутки и побасенки, она чувствовала происходящее, как приключение. Плащ и шлем не промокали, сапоги были добротными, хоть и нарастили грязь почти до колен. Стоило, однако, подставить их дождю, поток сбивал комки в два счета. А вместе с ними — напряжение и гнет последних дней. И Цири казалось, она вновь обретала жизнь, наполнялась ею, как вся Марнадальская долина под этим щедрым ливнем. Единственное, что беспокоило ее, так это то, что говорили о Кагыре по всему лагерю. То тут, то там и простые солдаты, и начальники их вспоминали его странность и жестокость. Нет, никто из них не призывал к бунту, но сами разговоры свидетельствовали об опасных сомнениях и рисках. И Цири решила сообщить Кагыру об этом, только он вернется в лагерь. Решению этому способствовало и обострившиеся после его исчезновения неудобное чувство, которое она отважилась признать минувшим утром. Ну и что, что она хотела его увидеть. Ну и что, с ним ей было спокойнее, в этом все дело. А подозрительные перешептывания в лагере были важной информацией для управления отрядом. Не было в предстоящем разговоре ничего такого, насчет чего стоило переживать. И бдительным стражем собственного сознания Цири обрывала всякую попытку думать о стене пренебрежения и отстраненности, что необъяснимо разделяла их с минувшей ночи. Не гнев, не раздражение, не страх — только пустота. Пауза. Молчание. Возвращение его она увидела одной из первых. Их небольшой отряд из пяти человек выставлял защиту из кольев на западной стороне отвала, когда вдали, на спуске с гор, показался всадник. Они было забили тревогу, но скоро распознали командующего. Дождь почти закончился, с неба падали последние запоздавшие капли. Кагыр на полном ходу пронесся вдоль участка их работ, мимо Цири, даже не заметив. Она замерла, глядя вслед. Цири прежде не видела его таким и не думала, что когда-либо увидит. Лицо его, одежда, даже плащ казались мокрыми насквозь, украшавшие шлем перья слиплись от влаги и паклей били по металлу при каждом скачке. Да и в седле уставшей, изможденной долгим галопом лошади он держался криво, однобоко, словно раненный. Цири спешно оставила инструменты и торопливым шагом, почти бегом бросилась к центру лагеря. Ей пришлось заглянуть и в шатер, и в пару смежных палаток прежде, чем она нашла его. Услышав его голос, отбросила полотно в сторону, влетела внутрь, ожидая увидеть раненнным или травмированным, но Кагыр, судя по виду, был жив-здоров. Разговаривал со вторым своим стражником, когда их прервала Цири. — Вот и она, — отмер стражник первым из них и спешно ретировался из палатки. На лице Кагыра, стоило ей войти, на мгновенье отразилась столь спонтанная и искренняя, непривычная для него смесь печали, изумления и надежды, что Цири вмиг утратила гневные вопросы и угрозы, что успела придумать по пути сюда. Он был бледен; несколько мокрых прядей прилипли к лицу. И вдруг взгляд его сделался тусклым, зарос прежней отчужденностью, словно пруд ряской. Он отвернулся, огляделся, делая вид, что ищет что-то. — Возвращайся к работе. Подхватил полотенце со спинки складного стула, направился к небольшой круглой печке, в которой теплились принесенные угли. Только сейчас Цири заметила, что он успел переодеться в простую холщовую рубашку и штаны, пока она бежала сюда. Наброшенный сверху халат летел за ним, словно мантия. Только влажные волосы напоминали о беспорядке, в котором он пребывал, возвращаясь в лагерь. — Да что, твою мать, происходит? — не выдержала Цири. Кагыр полуобернулся на ругательство, поднял удивленно бровь. — Тебе зачем знать? — Вопрос безопасности. — Ты в безопасности, — отрезал он. Отвернулся, продолжая промокать волосы. — По крайней мере, пока помнишь, что ты немой оруженосец и не привлекаешь всеобщего внимания, с ходу и без предупреждения влетая в палатку командующего. Цири захотелось ему врезать. И сразу появилось, чем. Кагыр устало опустился на диван, широко расставив ноги, потянулся вперед и выудил из деревянного ящика, стоявшего у стола, бутылку вина. Принялся открывать, поднял взгляд на Цири. — И поучиться подчиняться приказам неплохо бы, — наклонился вперед. — Снова: возвращайся к работе. Не раздумывая, широкими шагами она отмерила пространство между ними, выхватила спиртное. Кагыр изумленно уставился на нее. — Осторожнее, — в его тихом голосе не было ни намека на насмешку. Откинувшись назад, он несколько сполз по спинке дивана, продолжая смотреть на нее снизу вверх. — Разве ты еще не поняла, с кем имеешь дело? О, она была бы рада не понять или, поняв, забыть. Увы. — Ты не причинишь мне вред, — заявила Цири, опускаясь рядом, отставляя бутылку в сторону и изображая уверенность, которой у нее вовсе не было. — Ты обязан передать меня Белому Пламени. Ты сам говорил, что судьба избрала тебя помочь мне исполнить предназначение и спасти мир. — Разве? — сощурился Кагыр. — Разве? А что, если Белое Пламя не увидит тебя никогда? — Цири вздрогнула, почувствова прикосновение за ухом. Его ладонь легла на щеку, не позволяя отвернуться или отвести взгляд. Он говорил тихо. — Что, если я так и не передам тебя Императору? Если завтра отправлю все войско потрошить этих несчастных кметов, а сам увезу тебя в только мне известном направлении? И сделаю своей. Навечно... Все перевернулось в ней. Застыв в его руках, окруженная запахом дождя, смешавшимся с его запахом (который она узнала еще в первую их ночь), Цири таяла, исчезала, распадалась под взглядом слишком честным, слишком прямым, чтобы свести все к шутке. Он сказал... Он только что сказал... Цири не помнила. Не было ни прошлого, ни будущего, ничего, кроме момента этой невесомости, в которой он для нее... Для нее... Весь он для нее... И вдруг рельность вернулась. Вернулись грохот, шум и окрики за тонким пологом палатки, война вернулась и вернулись обязательства. Их роли. И озвученное оказалось вдруг невыносимым. — В смысле. Цири возненавидела себя за эту тупую, трусливую реакцию почти сразу и навсегда, и с каждым последующим днем ее ненависть к себе обещала лишь возрастать. Кагыр рассмеялся. Открыто, громко, будто ей удалась шутка. Отвернулся, еще смеяясь. Цири подхватили, швырнули с себя на диван. Если точнее, то вроде как аккуратно пересадили, но приложили столько силы, обиды и боли, что нет, скорее, швырнули. Она тут же вскочила на ноги. Кагыр все-таки налил себе вина. Все еще посмеивался. — Я не... — начала она и осеклась, стоило ему обернуться. Кагыр смотрел с вопросом, словно продолжал обычную беседу, словно ничего не произошло. Цири почувствовала, как щеки запылали. — Я пришла сказать, что солдаты про тебя говорят, — она не выдержала, отвела взгляд в сторону. — Они узнали как-то про... инцидент на дороге, про бунт, про то, что ты... Они все говорят, что ты жесток, что ты фанатик, что помешан на службе, на императоре, на... на мне... — На тебе. — На мне! — она необъяснимо злилась теперь. Может быть, на то, как спокойно он воспринимал ее слова. — Это серьезно! И опасно! Я хочу сказать, они не разделяют твоих убеждений, не понимают тебя, боятся тебя, они... Они могут тебя предать. Цири так торопилась сказать это, так боялась, что он прервет ее и выставит из шатра, что немало удивилась паузе, взятой им после суетливого ее выступления. Кагыр отпил несколько глотков вина, опустил бокал на стол, провел пальцем по ободку. Поднял на нее глаза. — Ничего нового, правда? Стыд опалил ее щеки. Больше, чем когда-либо перед Геральтом или бабушкой, Цири чувствовала себя провинившимся ребенком. Глупым, неразумным, провинившимся ребенком. Она не могла поднять на него взгляд. Спас положение ворвавшийся в шатер стражник. — Прошу простить, но там это... Там кметы заявились, делегация целая. Вроде как старейшины, и вас, господин, видеть хотят. Кагыр казался растерянным, но скоро вернулся к холодной уверенности. — Проводите в главный павильон. Позаботьтесь о стульях и скамейках для них. И соберите командиров. Стражник ушел, и они снова остались тет-а-тет. Кагыр обернулся, взглянул на нее, словно на вещь: оценивающе, холодно и отрешенно. Цири ждала приказаний. — Если боишься, можешь остаться здесь. *** Ей приходилось делать едва ли не два шага на его решительный один, чтобы не отстать. Цири оставалась за пределами шатра, пока он переодевался. А после Кагыр, снова при оружии и доспехах, уж не говорил с ней и не оборачивался, шагая на переговоры так, словно шел на бой. Следуя неотступно за ним, выглядывая из-за его плеча, она оказалась последней, кто вошел внутрь. Кметов было всего трое. Окруженные стражниками, они ждали напротив целого строя подчиненных Кагыру командиров и казались больше пленными, нежели делегатами. Кагыр прошел прямиком к ним, проигнорировав выставленное для него сиденье командующего. Оглядел старейшин, что, впрочем, не выглядели стариками — каждому из них едва ли исполнилось пятьдесят. — Меня зовут Кагыр Маур Дыффин аэп Кеаллах. Я командую этим отрядом, который прибыл по поручению Белого Пламени в Назаир восстановить попранную справедливость, - он подождал, но никто их кметов и слова не произнес. - Мы выследили разбойников, обобравших вас. Они больше не причинят вреда вашим деревням. А завтра вам вернут все украденное. — Так мы как раз за тем... — неуверенно заговорил один из кметов, самый худой из них. Выступил, косясь на стражников, вперед. — Мы оченно вам благодарны, милорды, — он окинул взглядом солдат за спиной Кагыра, кивнул. - Но... — Они не милорды, — отрезал Кагыр. — … Но мы сами пришли забрать нашенское. Там на улице еще люди ждут, за воротами, их в ваш форт не пустили. Они возницы, числом девять — столько, сколько обозов, и один на всякий случай, — он сделал еще шаг, и Цири увидела, что он прижимает к груди шляпу из соломы с широкими, но частью обломанными полями. — Верните нам наше, милорд. И мы тотчас уедем. Даже со своего места за спинами командиров позади Кагыра, почти у самой стены шатра Цири видела чужой страх. Кмет, пожалуй, вдвое старший нильфгаардца, смотрел на него заискивающе снизу вверх, стоял в пол-оборота к выходу, чуть согнувшись, словно был в любой момент готов рвануться бежать, и мелко трясся, будто собачонка. Она догадывалась, что не Кагыр, а весь предыдущий опыт общения с нильфгаардцами привел кмета к этому. И в чем он заключался, лучше было не предполагать. — Так не пойдет, — отрезал Кагыр. — Император поручил лично убедиться, что каждый пострадавший получил имущество назад. — Но мы передадим... — Таков порядок. — Ну тогда, — поддержал товарища второй кмет, полный и бородатый, — тогда нам не надо ничего! Голос в конце сорвался на крик. Цири не видела лица Кагыра, но спорить была готова, что он этого не ожидал. Вместо ответа он развернулся, направился к приготовленному для него широкому креслу; опустился, как на трон. — Полагаю, — теперь Цири видела его профиль, — некоторые из вас видели место схватки. — Очень жаль ваших воинов, — отозвался бородатый. — Очень жаль, очень жаль, — поддержали двое остальных, вперив глаза в пол, так что было ясно, что никого им не жаль. — От общего лица мы отказываемся, — заключил бородатый. И, верно, для надежности повторил. — Не надо нам ничего. — Отказываетесь от того, что передал вам Император как своим подданным? От его заботы, что он проявил накануне зимы?... От... — Кагыр бросил на Цири мимолетный взгляд, одновременно поднял руку вверх за документом. Точно, в ее сумке среди свитков лежал и перечень отправленных в Назаир припасов. Она просочилась между спин к Кагыру, протянула свиток. — От муки, зерна, сена, фляг с маслом, сала, мяса, сушеных фруктов и грибов, от вина отказываетесь?... — Да, милорд, — кивнул первый. На расстоянии от Кагыра он чувствовал себя явно свободней. — Раздайте лучше, вон, отряду своему. Или семьям солдат убитых. Кагыр молча вернул ей список. Выждал паузу, выпрямился на своем кресле, словно обозначив всю дистанцию, всю разницу между кметами и собой. — Когда я был десятилетним мальчишкой, — заговорил он, — и еще не мечтал о службе, я потерял брата. Он был старше и посвящал мне все свое время, что не было занято работой и поездками. Из одной из них его привезли бездыханным. Он был дипломатом, и его убили люди, с которыми он пытался установить мир. Никогда прежде я не чувствовал себя столь беспомощным. Но я знал, что в будущем стану сильнее. Сильнее и хитрее тех, кто его убил. И я поступил в военную академию, решив посвятить жизнь мести. Каждый день я тренировался и представлял, как перерезаю убийцам глотки. Или потрошу, как жертвенных агнцев... Однако прежде, чем я утолил эту жажду, меня нашло Белое Пламя. Он открыл мои глаза. Он показал, что есть вещи куда более значимые, чем личные счеты, интересы или страхи. Даже чем смерть близких. И вот я здесь. Довожу до вас его милость, защищаю его именем, что иронично... Ведь моего брата убили назаирцы. А учитывая давность, это вполне мог быть кто-то из вас. Кметы, бледные, сгрудившиеся поближе друг к другу, походили на кроликов, зачарованным удавом. Но стоило Кагыру замолчать, как тот, что говорил больше всех, не удержался. — И где же, позвольте спросить, убили вашего брата? Уж не в собственной ли постели, нет?! Нильфгаард сунулся на нашу землю и получил по заслугам! Или вы отказываете нам в праве защищаться от вас?! — в запале он щагнул вперед и один из солдат вытащил меч. Кагыр знаком остановил его. — Не смейте подходить к нашим деревням! Если сунетесь, каждый мужчина каждая женщина и каждый ребенок сделают все, чтобы вас уничтожить! — Этот провиант поможет вашим семьям пережить зиму. — Нашим семья пережить зиму поможет, если толпы нильфов перестанут шастать через нашу страну туда-сюда, всякий раз попутно грабя ее и сжигая! Кагыр поднялся медленно, опасно, не сводя глаз с кмета, что, похоже, больше себя не контролировал, влекомый вперед яростью и ужасом от собственного выпада. — Выдумали сказку про спасение мира, выдумали избранность и ослепли от собственного лучезарного сияния! Даже на флагах его нарисовали! — Тебе лучше замолчать, кмет. Приглушенный, сдавленный гневом почти до шепота голос Кагыра заставил Цири похолодеть. Стоя за его левым плечом, она не наблюдала ни движения: он застыл смертоносной статуей, весь поглощенный кметом, словно хищник — жертвой. — Белое пламя, кто бы мог подумать! Алчный ваш королек поит нашей кровью собственную гордыню, как чертов вурдалак! А ты и такие, как ты, прячут за кровавым фанатизмом ужас перед свобственной ничтожностью! Вот, кто вы такие! Трусы! Трусы, воры и насильники! И вы получите отпор! Меч успел лязгнуть о ножны. Все в палатке, включая кметов и стражу на входе, замерли, как под влиянием чар. Они все смотрели на них. На него. На руку на гарде, не поднявшуюся выше пояса. На искаженное бешенством лицо. Никто не видел... Она стояла слишком близко, чтоб они увидели... Кагыр медленно разжал пальцы, и меч с тихим скрежетом скользнул на место. Цири убрала ладонь от его локтя, которого коснулась под плащом несколько секунд назад, заслонив прикосновение собственной спиной. Кагыр выпрямился, отпуская напряжение. Лицо его приняло пренебрежительно-расслабленное выражение. Командиры и солдаты ждали, как и съежившиеся в ожидании удара кметы. — Понимаю, — проговорил Кагыр, и брови собравшихся поползли вверх, а челюсти — вниз. — Не всем дано осознать суть происходящего. Как я и сказал, частная вражда не должна сказываться на исходе дела. Мы не повезем провиант в деревни, раз вы так стоите против этого. В пяти километрах южнее есть трактир, мы разместим все припасы там, выставим посты. Если вам они не нужны, не приходите. Однако если кто из ваших земляков окажется с вами не согласен, — он сделал паузу, наслаждаясь предвушением победы, — с завтрашнего утра он сможет прибыть к трактиру и забрать столько провианта, сколько захочется. Включая ваши невостребованные доли. Кто-то из командиров не сдержал смешок. На озадаченных лицах делегатов стало проступать понимание. Через минуту на них было жалко смотреть: губы тряслись от бессильного гнева, но высказаться они не решались. Цири, поначалу им сочувствовавшая, испытала смесь разочарования и отвращения; перевела взгляд на Кагыра. — Проводите делегацию к их товарищам и донесите мой приказ. Также развесьте объявления вдоль дороги и озвучьте в трактирах и тавернах вблизи деревень. Когда трио, раздавленное и посрамленное, покинуло встречу, шатер неожиданно взорвался апплодисментами. Первым к застывшему в растерянности Кагыру подошел один из сотников лучников — крепкий мужчина с короткой седой бородой, ровесник делегатов. — Молодец, молодец, — он едва ли не подмигивал. — Все они революционеры и партизаны, пока сосед беден так же, как они. Готов спорить, завтра с рассвета деревенские полным составом выстроятся, а эти трое так вообще сегодня у дверей заночуют, - он хлопнул все еще бессловесного Кагыра по плечу. — Ай да командующий! Ай да, да простит меня Белое Пламя, каналья! Он двинулся дальше, давая место остальным. Они все подходили и подходили. Одни, смеясь, подмечали, что Кагыру удалось сразить петушащихся кметов их же оружием, показав ничтожность их лозунгов перед человеческой натурой. Другие уже думали о том, как обыскать деревни, когда жители их соберутся у трактира. Третьи выдвигали идеи сбора сведений шпионами, работающими в толпе. Кагыр, непривычный, по всей видимости, к этому вниманию, отвечал скупо и натянуто, но старался не пропустить руки или плеча. Они и похвалы их иссякли, наконец. За последний командиром опустился полог. Кагыр обернулся. — Ты спасла меня. Он даже не пытался скрыть изумления. И расположения к ней. И чего-то еще, что тянуло их друг к другу с невероятной силой, хоть они и стояли до сих пор на прежних местах. Цири вдруг стало трудно дыщать. Она судорожно вздохнула, не отводя от него взгляда. — Вовсе нет. Нет, я... Нет. — Да. Да, - он казался завороженным. Стряхнул чары. — Да, спасла! — улыбнулся мельком. — Еще как! — Да нет же! — она попыталась разозлиться; не смогла, но изобразила гнев. — Я спасала этих несчастных кметов, вовсе не тебя! Я, я... Я хотела выбежать и заслонить их! Или... толкнуть тебя! Или упасть в обморок! Но я бы не успела ничего! Я бы опоздала! И лишь поэтому я... Оправдания, звучащие катастрофически фальшиво, сами сошли на нет. Почему, почему она сама не верила им? Ведь она сочувствовала кметам, они были в равном положении пострадавших, и Кагыра они обвиняли теми же словами, что еще недавно крутились в ее мыслях. Растерянная, измученная она бессильно наблюдала, как на его лице проступает сдержанная улыбка. — Спасибо, Ласточка. — Я... — вдыхая, она опять чуть не захлебнулась воздухом. — Мне пора вернуться к работе в лагере. Цири пулей вылетела из шатра.