Прислуга

Когда занимаешься ненавистным делом, время длится неимоверно долго. Вот сидишь, например, на уроке, в котором ни черта не смыслишь, ждешь звонок, как манну небесную, а он все тянется и тянется. Удивительно, но сейчас Фрэнк отдал бы все на свете, чтобы поскорее оказаться в стенах школы, в окружении монотонного бормотания учителя и шуршания страниц учебников, лишь бы оставаться подальше от дома семейства Уэев. Только от мысли, что последние дни каникул ему пришлось провести в компании тряпки и швабры, становилось тошно. Он пропустил все вечеринки по случаю проводов лета, проворонил новый фильм про зомби, который вышел в прокат, они почти не виделись с мамой, не говоря уже о друзьях. Поначалу работа на мистера Уэя представлялась ему иначе. Планировалось, что с утра он будет быстро расправляться со всеми обязанностями, и его вечер останется свободен для развлечений. Не тут-то было. Все карты ему смешала одна настырная девчонка с милым личиком, но мерзейшим характером. Не ограничиваясь шуткой с передником и подставой с косяком, она донимала его каждый рабочий день. Ни о каком освобождении пораньше не могло быть и речи. Сэнди всегда заботилась о том, чтобы у Фрэнка хватало работы. Стоило ему только прибрать в гостиной, как спустя пятнадцать минут комната выглядела, словно после урагана. Маленькая засранка нарочно сгребала весь хлам, что попадался ей под руку, и разбрасывала его, куда сердце прикажет. Из-за ее выходок Фрэнку приходилось убирать одну и ту же комнату до тех пор, пока ей не надоедало мусорить в ней. Но особенно она приспела в различного рода подставах. Больше всего ей нравилось пугать Фрэнка, когда тот мыл посуду или находился в непосредственной близи с любыми хрупкими вещами. Чертовка появлялась из ниоткуда, и ей хватало произнести обычное «Эй!», как он тут же подпрыгивал от неожиданности и ронял на пол очередную кофейную чашку. Фрэнк злился, Сэнди хохотала, мистер Уэй штрафовал. Он не понимал, чем так ей не понравился. Они практически одного возраста, любили одну и ту же музыку, их комнаты выглядели, как под копирку. При обычном раскладе им полагалось, если не встречаться, то хотя бы дружить, а она с чего-то на него окрысилась. Изо дня в день она вела себя с ним так, будто он не убирал в их доме мусор, а сам им являлся. На самом деле, такое поведение Фрэнка не столько злило, сколько обижало. Ему бесконечное количество раз указывали на его место и давали понять, что он никто. Этот особняк будто был каторжной тюрьмой, а его обитатели – надзирателями. И если Сэнди выражала свою неприязнь очевиднее некуда, то мистер Уэй избрал другую тактику. Он вел себя так, будто Фрэнка вовсе не существует. Вот и сегодня, кроме высокомерного взгляда с утра, когда он впускал его внутрь, Фрэнк не получил ничего. Радовало хоть то, что его ошалевшая дочурка пока не высовывалась из своей комнаты. «Видимо, копошится в тряпье, решая, что же завтра на себя нацепить, – думал он. – Первый день учебного года все-таки». Перемыв чашки и прибравшись на кухне, оставалось только разобраться с гостиной, куда он и поспешил. Кроме разбросанных журналов и рассованных по углам фантиков – вероятно, Сэнди подготовилась еще с утра – к своему удивлению, Фрэнк обнаружил посреди комнаты мольберт и мистера Уэя, колдовавшего над ним. Он еще ни разу не видел, как тот рисует, поэтому, только оказавшись за его спиной, бросил работу и заворожено следил за действиями начальника. Его взгляд, как магнитом, притягивала рука художника, плавно касающаяся полотна и вырисовывающая витиеватые линии. То, с какой грацией длинные пальцы держали кисть и как изящны были их движения, очаровывало. Людей всегда поражают человеческие таланты, которых они сами не имеют, и Фрэнк не являлся исключением. Он готов был вечно следить за работой мистера Уэя, в то время как забил на собственную, и, казалось, даже разинул рот, как вдруг мужчина обернулся и встретился с ним взглядом. – Разве я плачу тебе за то, что ты разглядываешь мои холсты? – спросил он, приподнимая бровь. Мужчина выглядел расслабленным и умиротворенным, в то время как Фрэнк напрягся и не знал, куда себя деть. – Я… я… простите, – промямлил он и поспешил вернуться к работе, скрываясь от назойливого взгляда. – Или ты вовсе не это рассматривал? Фрэнк непонимающе поднял глаза, и увиденное заставило их округлиться. Мистер Уэй медленно провел кончиками пальцев по своей ноге, ненадолго задерживаясь на бедре, и с ухмылкой вновь развернулся к мольберту. Краска мигом залила лицо Фрэнка, а кисти непроизвольно сжались в кулаки. – Я не… – Нравится? «Твоя задница?» – Набросок. Нравится? Хотя… – снова этот высокомерный взгляд, – судя по тому, что на твоей шее, тебя и спрашивать не стоит. Фрэнк готов был поклясться, что напряги он руки чуть сильнее, и побелевшая на костяшках кожа порвется. Излюбленной темой мистера Уэя была его внешность. Он все время цеплялся к пирсингу, прическе, тату, называл малолетним преступником, но несмотря на периодичность, с которой он до него докапывался, Фрэнку все никак не удавалось к этому привыкнуть. – Ты хоть на гепатит проверился? Не удивлюсь, если в том подвале, где тебе нелегально набили этого несчастного скорпиона, можно подхватить и что похлеще. – Вообще-то, я сделал ее в салоне и вполне легально, – обиженно пробубнил Фрэнк. – Дождался, пока исполнится восемнадцать, и сделал. – Я думал, ты бунтарь. Ну, учитывая все это, – указательным пальцем мистер Уэй описал круг в воздухе, давая понять, что имеет в виду пирсинг, затем хмыкнул и снова вернулся к мольберту. – Дело вовсе не в бунте. Это самовыражение. Вы проявляете себя, перенося свое видение мира на бумагу. Я делаю то же самое, только для меня холст – мое тело. Конечно, мой скорпион и в подметки не годится Вашим работам, – Фрэнк на секунду коснулся татуировки кончиками пальцев. – Они потрясающие. Несмотря на всю их мрачность, они прекрасны. На мгновение мистер Уэй застыл с кистью в руках и, обернувшись, встретился с ним взглядом. От внимания Фрэнка не ускользнуло, что еще никогда прежде он не видел такого выражения у него на лице. Оно всегда было слегка отстраненным, незаинтересованным. В глазах чаще всего читалась надменность, губы кривились в ухмылке. Даже когда он отчитывал его за что-нибудь, его вид был несерьезным. Да, он хмурил брови, складывал руки на груди, в случае с косяком, так вообще, казалось, у него глаза выпадут из орбит, а из ноздрей повалит пар. Он бывал зол, но не серьезен. Сейчас же мужчина выглядел иначе. В его глазах не было и тени усмешки. Он казался задумчивым и слегка печальным, когда произнес: – Я в два раза старше тебя. И пережил, как минимум, в два раза больше мрачного. Наверное, мне положено так видеть мир. Уголки его губ слегка дрогнули и образовали на лице подобие улыбки. Только она не была обыденно саркастической. Он снова повернулся к мольберту, прекращая диалог и оставляя Фрэнка в полном недоумении. Не верилось, что между ними состоялся первый серьезный разговор. Фактически, единственный разговор за все время. Обычно мистер Уэй только недовольно вздыхал, отпускал ехидные шуточки и колкие замечания, а Фрэнк – терпел и молчал. На самом деле, он и сейчас не понимал, что заставило его открыть рот в ответ на очередной комментарий по поводу своей внешности. Но, подумав, что нужно использовать с умом неожиданно нахлынувшую на него уверенность, он решился поговорить с мистером Уэем о проделках его дочери. – Сэр, я хотел бы кое о чем Вас попросить, – удивляясь тому, как твердо звучал его голос, начал Фрэнк. – Сэнди, она… она постоянно подкалывает меня, и… Сэр, она просто откровенно издевается! Мужчина ни на секунду не отрывался от своего занятия, и Фрэнк продолжил: – Это мешает моей работе. Не могли бы Вы с ней поговорить? Пожалуйста. Сделав еще пару мазков на полотне, мистер Уэй отошел от него на полшага, оценивая свое творение, затем отложил кисточку и повернулся к Фрэнку. Каково же было удивление последнего, когда вместо прежнего задумчивого выражения лица перед ним предстала знакомая холодная ухмылка. – Маленького мальчика обижает злая девчонка, – театрально изобразив сожаление, произнес мистер Уэй. – Бедный малыш! Он по-детски надул губы и смахнул воображаемую слезу со щеки. «Вот и поговорили», – пронеслось в голове Фрэнка, и он вернулся к своим обязанностям, попутно проклиная себя за то, что вообще завел этот разговор. Еще несколько ненавистных минут мистер Уэй продолжал развлекать самого себя, называть его бедняжкой и звонко хохотать над собственными шутками, затем в последний раз бросил на него деланый печальный взгляд и удалился наверх. Фрэнка окружила тишина. Он подобрал оставшиеся обертки от конфет с пола, смахнул пыль с кофейного столика и в мыслях уже решил, что, несмотря на исход беседы с мистером Уэем, этот рабочий день можно считать самым спокойным, как перед его носом появилась Сэнди. – Уже уходишь? – Да, на сегодня я закончил, – стараясь сохранять спокойствие, ответил Фрэнк. – Разве? А мне кажется, что ты пропустил одно ма-а-аленькое пятнышко. Она сложила указательный и большой пальцы вместе и прищурила глаза, разглядывая минимальный просвет между ними. – Где? – бросил он безынтересно, ожидая получить в ответ очередную издевку. Взяв в руки по баночке краски, стоявшей у мольберта, Сэнди сделала шаг в его сторону, и он уже было распрощался со своей любимой футболкой, решив, что она швырнет эти банки ему в лицо. Но произошедшее секундой позже, не представлялось ему и в самых кошмарных видениях. Девчонка одновременно перевернула обе склянки донышками вверх, по обыкновению сопровождая свое действие милой улыбкой. Все происходило, точно в замедленной съемке. Остолбеневший Фрэнк с ужасом наблюдал, как ядовито-зеленая тягучая масса неспешно выливается из своей тары и, попутно смешиваясь с фиолетовой краской из второй банки, приземляется прямиком на белый ковер. – Здесь, – невинно ответила Сэнди на вопрос, который он успел позабыть от шока. Разглядывая въедающееся в длинный ворс пятно, и понимая, что предпринимать какие-либо попытки спасти ковер уже нет смысла, Фрэнк озвучил то, что мучало его с первого рабочего дня: – Чего ты добиваешься? – Жду, когда ты расплачешься и побежишь жаловаться мамочке! – едко выплюнула Сэнди. Фрэнк поднял глаза. Его переполняла такая злость, что, неожиданно для самого себя, впервые он решил ответить на ее нападки: – Смотри, как бы тебе не пришлось жаловаться своей мамочке! Улыбка тут же сползла с ее лица. Оно исказилось гримасой ненависти, а глаза вспыхнули злым блеском. – Ты пожалеешь об этом, – процедила Сэнди сквозь зубы и пулей ринулась наверх. Никогда прежде он не видел ее такой. Все свои пакости она предпочитала проделывать с ядовитой усмешкой, а сегодня в ее взгляде просматривалось столько ярости, что невольно сжимались внутренности. Он искренне недоумевал, что такого было в его словах, что заставило Сэнди по-настоящему на него разозлиться. Стоило ему только открыть рот и впервые ей противостоять, как все обернулось угрозами. Долго мучить себя размышлениями он не стал, нужно было уносить ноги, пока в добавок ко всему не спустился мистер Уэй и не ознаменовал окончание «самого спокойного» рабочего дня трехэтажным матом. Уже будучи в дверях, Фрэнк первый раз в жизни обрадовался, что завтра начинается новый учебный год. Ведь теперь ему придется появляться в особняке только на выходных.

***

Утро. Погода будто готовилась к приходу осени и напустила на город сентябрьскую серость. Люди нехотя плелись по своим делам, предвкушая предстоящую рабочую неделю. И только один парень выбивался из этой сонной толпы. Фрэнк бодро шлепал по лужам, кивая в такт звучащей в наушниках песне головой. Он был, наверное, единственным подростком в городе, который с таким воодушевлением шагал в это хмурое утро в школу. Еще бы! Было трудно сдерживать радость от предвкушения встречи с друзьями, с которыми он так долго не виделся. Уже в дверях из мыслей, в которых он вовсю ржал с Бобом и строил планы на ближайший вечер, его бесцеремонно вырвал голос: – А где твоя форма, Фрэнки? Источником звука был капитан сборной по лакроссу Дрейк. Опустив голову и убедившись, что пиджак с гербом школы все-таки на нем, Фрэнк недоуменно вскинул брови и решил, что вчерашние проводы каникул удались и этого амбала попросту до сих пор вставляет. Не придавая значения словам одноклассника, он отворил двери школы и застыл на месте. Ответ на кажущееся неадекватным поведение Дрейка предстал перед округлившимися до размера грецкого ореха глазами Фрэнка.