Зеграунд

Роком ведомый беглец — к берегам

приплыл Лавинийским.

Вергилий

      Это место не было его домом. И никогда не могло бы им стать. Его сердце, тоскующее по призракам прошлого, находилось далеко-далеко отсюда и в то же время не существовало нигде, как и сам его отчужденный владелец.       Эрнест Хендрикс прибыл в Нью-Йорк совсем недавно, и новая жизнь, какой бы она теперь ни была по счёту, постепенно начинала угнетать его. Покидая небольшой посёлок в округе Ориндж, штата Калифорния, юноша никак не мог отделаться от навязчивого чувства, что, поищи он получше, то нашел бы его — своё собственное место в жизни. Но оно никак не спешило себя обнаружить. Возможно, его и вовсе больше не оставалось для него, ведь единственное, чего Эрнест хотел и что упорно продолжал искать, казалось, для обычного человека не совсем правдоподобным для нашей действительности.       Или он сам — был не совсем подходящим для неё.       Впрочем, мой дорогой visitatore*, эта история спешит начаться практически так же, как и всегда: со старых добрых встреч.       Задержавшись под белым лучом фонарного света, Эрнест отвлекся на противный лязг консервных банок где-то позади себя. Он тут же обернулся, испугавшись встретиться лицом к лицу с злосчастной битой или чем-то похуже, но обнаружил только промелькнувший под ногами крысиный хвост и несколько развороченных на обочине баков, откуда продолжал доноситься назойливый звук от голодных грызунов и жестяных пластин.       В подобных районах Манхэттена никогда не бывало спокойно, и встреча с парочкой голодных грызунов была значительнее лучше и приветливее, нежели столкнуться с местными головорезами из соседнего гетто и уже очнуться с набитыми шишками.       Когда же неприятная тревожность отступит, а на передний план поспешит прийти мысль, что ничего страшного с ним всё равно уже не может произойти, Эрнест вспомнит о своём недавно добытом для себя подарке: похлопав по карманам в поисках новенького позолоченного портсигара, боясь по неудачливость не обнаружить его после долгой дороги, — (со временем привыкнув даже к таким сюрпризам, разумеется), — и, благо, нащупав украденную ценность в тот же миг, — юноша пробрался пальцами под порванную подкладку твидного пальтишки. На это потребовалось немало терпения, чтобы в который раз взять с себя обещание залатать старые дыры, и сразу после нескольких предпринятых попыток дотянуться до потертого спичечного коробка, пережившего не лучшие годы бок о бок с ним, дело было сделано.       Юноша произнес, не скрывая досады:       — Сейчас бы выпить да поругаться с кем-то, не будь в кармане так грустно.       После чего, окидывая взглядом безлюдный район и высматривая любое укромное место, где можно было бы уединиться от эфемерных силуэтов, скрытых за плотными занавесками в окнах, ему пришлось остановить свой выбор на самом живописном объекте, который только можно было найти в этой округе — им оказалось мертвое дерево, одиноко дожидающееся дня, когда его срубят.       Вставая рядом с ним, он откинулся на шероховатый ствол. Разбавляя безмолвную тишину собственным бормотанием в никуда, слишком невозмутимым, как иногда казалось, и порой тщеславным, жизнь, планы, одно, другое — все воспринималось им с долей скептицизма и, по большей степени, какой-то даже игры, которая что-то да значила.       — Дружище, ты же не будешь возражать? Хуже тебе все равно не станет. Да и моя компания покажется тебе куда приятнее, чем вся та вонь, вокруг которой ты вырос и погиб, — обращаясь к древесному собеседнику так, точно тот его с интересом подслушивает, юноша скрутит цигарку зубами и встряхнет полупустым коробком.       В убогом свете фонаря на логотипе дрогнет узнаваемый образ пташки.       Эрнест закурил, навряд ли о чём-то вспоминая. Прохладный ветер с Гудзона продолжал дуть в спину, промораживая тело насквозь. Среди старых домов и разбросанного мусора, застрявших клочков газет с заголовками о бейсболе и жестоких рейдах на бутлегеров, налипшей на подошвах грязи и даже непримиримой вони, какой отдавало из ближайших водосточных люков, он невольно чувствовал себя как в своей стихии, будто рыба в мутном течении, постепенно свыкшись и с такими превратностями судьбы.       — Ты даже не представляешь, кочерыжка, насколько далеко я забрел от дома на этот раз, — поймав себя на мысли, насколько же крепко приелись эти слова за все то время, что он находился в разъездах, чужеземец еще недолго задумывал меланхоличный бубнеж, в надежде скоротать время за угрюмыми размышлениями: — … как же он там горланил: «Всю ночь моряк в пучине плавал, а на заре пошел ко дну»?.. Глядя на нынешние виды, теперь я понимаю, о чем говорил мой старина: стоит поменьше злоупотреблять такими спонтанными перекурами, а то и глядишь, вздернут посреди этих же несчастных веток, только глазом моргни.       Зеленые глаза, почти как иссохшая зелень, воспаленным взором глядели вверх, на пересекающиеся, словно большая хитросплетённая паутина, ветви клёна, в попытке разглядеть рваный кусочек ночного неба. Наполняемый табачным дымом, весь мир теперь казался полностью парализован этим унылым видом, как и сам замерзший путник. Побледневшее, вытянутое лицо, будто высеченное скульптором с плохим настроением, выглядело даже красивым в преломленном свете прерывисто-мерцающих лучей, если бы не весь остальной удручающий вид новоприбывшего.       Его костюм выглядел сборной солянкой: фланелевые штаны были потертыми, коротковатые для его роста, грубые ботинки надетые на босые ноги, а светлая рубашка — заношена и покрыта пятнами от дешевого виски; от постиранной и отутюженной одежды ничего не осталось после переезда. Единственное, чем юноша спасался от приближающихся холодов, было его поношенное пальтишко с рынка, когда-то светлое, на котором отсутствовало несколько пуговиц, — (одну заменяла бечевка), — верблюжий затасканный шарф да проеденная молью шляпа-котелок, доставшаяся ему от давнего лидера стачки, да и то — сидевшая на нём как-то кривовато. Отличительным элементом в гардеробе, оставались, разве что, симпатичные синие перчатки из лайки, прикарманенные им недавно в поезде, и пачка сохранившихся старых проездных билетиков, которые он как правило складировал в портсигаре по понятным только для себя причинам.       Сам же по себе Эрнест испытывал безразличие к вопросам моды, видных людей города и их автомобилям с х-лошадиными силами, и навряд ли бы мог сравнить себя с воспитанным и зрелищным джентльменом, достигшим большого счета в банке или места в солидной компании; закаленный невзгодами и тяжелым трудом, привыкший всегда находить себе дело, Эрнест скорее являлся представителем обратной стороны деловых химер, достигнув той ступени понимания, когда человек не пытается спрятать свое истинное «я» в погоде за зажиточными снобами.       И лишь благодаря своей живой непосредственности он вызывал интерес среди случайных собеседников, узнавая о себе обычно так, как о нем отзывались со стороны: что он достаточно высокого роста, без лишней полноты, с сутулой спиной и мозолистыми руками, привыкшими пробираться сквозь тесные подъезды фабричных общежитий, и что его порывистые манеры — подстать социальному клейму; что тяжелые темные волосы беспорядочно зачесаны и плохо укладываются от буйной густоты, и что ему следовало бы поскорее сделать визит брадобреям и подправить стрижку; что без бороды Эрнест выглядит моложе своих лет, встречая подобные обсуждения с комичным выражением, прямо-таки детского изумления; помимо прочего, несколько печальное выражение худощавого лица, с выступающим волнистым носом и заточенной перегородкой, — (возможно, это были последствия пары-тройки неприятностей), — с продолговатым холодным взглядом и кривоватой ухмылкой производило впечатление, что юноша был из тех, кто живет на свете лишь для того, чтобы есть, пить, и влипать в неприятности.       Конечно, старые товарищи запомнили Эрнеста как непримиримого чудака, не знающего ни слабости ни болезней ни пуль, и которому даже нравилось смотреть с вызовом на свои невзгоды и гордиться тем, как виртуозно он мог постоять за себя в труде и драках, — вся его природная натура вытекала именно таким образом. Но Хендрикс определенно солгал бы, заявив, что не устал от неизбежности, заставляющей его сворачивать пожитки и отправляться на поиски нового пристанища снова и снова.       Со временем, это и вовсе стало напоминать чужеземцу безжалостную погоню, перед которой не в его силах было противостоять обстоятельствам. С чем же все это было связано и как долго длилось? Вероятно, с безобидной на первый взгляд истории, начавшейся задолго до этого дня, в которой присутствовало веселое сумасбродство и мелкие кражи, и которая, с недавнего времени, уже была готова привести Эрнеста на скамью подсудимых за более серьёзное преступление — ей станет контрабанда, как и мелкое пособничество в незаконных делах с ирландской бандой бутлегеров.       Неудачное партнерство с Нейлом Доннелли по кличке “Банши” — самопровозглашенным ирландским королем мафии, кем его чаще всего называли в определенных кругах, и о котором, хотелось бы верить, можно было наконец-то забыть, — принесло немало щекотливых проблем с властями. Работа с ним научила его нескольким важным вещам: первым делом — брать деньги или золото вперед; затем — работать на себя, чем он и планировал заняться дальше; а напоследок… напоследок, не есть мексиканскую еду перед делом всей жизни, особенно из попавшихся по пути забегаловок.       Теперь же в Нижнем Ист-Сайде, на окраине района, где он обосновался с хорошим приятелем, для него наступало новое гнездование. Или, быть может, очередная гонка на выживание — сам Эрнест пока не определился, как лучше на это взглянуть.       Дом под номером 75½, как выяснится позже, давно исчез из городских реестров. Власти вычеркнули трёхэтажную постройку после злополучного инцидента и трёх сгоревших квартир. Неизменными с тех пор оставались разве что дряхлый хирург, пережиток военной славы, который торговал «лечебным виски» и собственноручно выписывал на него фальшивые рецепты, да и сам старик О’Лири, домовладелец с философией проще некуда: плати монетой, не устраивай перестрелок — и твоё прошлое никого не колышет.       Нью-Йорк был теперь в шаге от него: вечные стройки, нескончаемый гул машин. Для вечного скитальца, колесившего между Филадельфией и Новым Орлеаном, в этом не было ничего необычного. Необычным было его собственное состояние: начало новой жизни, от которого пахло дешёвым виски и которое целиком зависело от голоса одного человека.       Эрнест ждал этого голоса, как пьяница ждёт последней рюмки, понимая, что она лишь отсрочит конец. И вот, наконец...       — Только взгляните на этого бессовестного, глазам своим не верю: живой и целый, и даже треклятая шляпа на месте!       Выразительно-громкий возглас наконец прервал закрадшееся одиночество Эрнеста, и он в последний раз бросит задумавшийся взгляд на небо, приготовившись встретить Стьюи — того самого приятеля, с которым запланировал встретиться, и чьи слова не так давно вспоминал мимолетно.       Из выживших партнеров лишь старый-добрый карманник имел удовольствие откликнутся на зов помощи. Крепко сложенный и одетый со вкусом, это был энергичный ирландец с буйно причесанными рыжими волосами и бойким взглядом, делец и организатор по натуре. Он выглядел вполне образцовым человеком, который имел страсть к ярким костюмам, и был не намного старшего самого Эрнеста. Обоим было не больше двадцати-пяти — тридцати лет. Настоящего имени партнера Хендрикс никогда не знал, впрочем, как и Стьюи — не знал правдивого имени друга, и даже при всей своей любви к чужим секретам, он никогда не пытался вытянуть его в эту исповедь. Чтобы пройти через многие житейские невзгоды вместе, опираясь друг на друга, им достаточно было расписания развлечений в лучших традициях Монте-Карло и приключенческая затея, будто бы весь мир готовится играть исключительно по их правилам, а им — им оставалось лишь подбросить кости.       — Ну и ну! Сколько лет, сколько зим! Сам дружище Хендрикс, ни дать ни взять! — радостный возглас, словно материализовавшийся из самого воздуха, прозвучал как нельзя кстати. — И чего ты тут на ветру торчишь? Я же писал — дверь никогда не запираю. Красть в этой развалюхе решительно нечего, все местные воришки об этом знают. Да и райончик, как ты сам успел оценить, «фешенебельный». — Он язвительно хмыкнул. — С нашей прошлой халупой и сравнивать смешно. Хотя, конечно, не до понтов сейчас. Как говорится, не до жиру, быть бы живу. Пока потеснимся здесь, а там, глядишь, и уголок поуютнее подвернётся — вместе и переберёмся.       Легким шагом спустившись с крыльца, оставляя за спиной спящий дом, Стьюи пожмет руку старого приятеля как можно крепче и пылче, пытаясь таким нехитрым способом выразить всю накопившуюся радость от ожидания встречи. Этот жест улыбнет Эрнеста, и он взглянет на друга так, как смотрят в окно на новый, неведомый доселе мир, с каким ему предстояло вновь столкнуться.       — О, опять началось! — Эрнест, докуривая остатки, поспешил съязвить, но в голосе его звучала явная шутка. — Слушая тебя, можно подумать, что мне в гостях больше нечем заняться, кроме как жаловаться на твой творческий беспорядок да подворовывать у друга дешёвые сигареты, пока тот ухлёстывает за очередной умницей-красавицей, бросив свои портки прямо у порога.       Эрнест бросил окурок под ноги, растёр его каблуком и только после этого поднял взгляд.       — Ты же знаешь, я тебе безмерно благодарен, — его тон стал серьёзнее. — Без шуток. Спасибо, что откликнулся и так быстро связался. Мне больше ничего и не нужно, только крыша. Чуть оклемаюсь — и рассчитаюсь за все неудобства до последнего цента. Честное слово.       — Что-то мне подсказывает, что про сигареты ты сейчас не пошутил, наш мистер «саквояж с костями», — похлопав по широким штанинам, желая убедиться, что его новая пачка всё ещё на месте, Стьюи невольно осекся после слетевшей по неосторожности фразы-прошлого.       Повезло, что добродушный смех Эрнеста предотвратил неприятные воспоминания обоих друзей ещё до того, как они успели воплотиться в памяти. Это заставило Стьюи с облегчением улыбнуться, позабыв о мимолетном чувстве вины. Подумав, что, возможно, лучше не называть приятеля забытыми именами, он был готов отпустить нить этого разговора прочь, если бы не получил от друга встречный вопрос.       — Ты все так же продолжаешь коллекционировать эти странные словечки? В жизни не слышал ничего нелепее твоих прозвищ, Стьюи, и, признаюсь честно, совсем по ним не скучал. Лучше напомни мне, на чем мы тогда остановились: та история о девочке, — вроде из сказки, которую ты тогда читал соседской проказнице, — она все-таки смогла вернуться к семье?       Хендрикс был толковым и любознательным — с качествами, которые Стьюи ценил куда выше любого диплома. И несмотря на все тяготы юношества, друг эти качества не растерял. Стьюи уважал его именно за это: Эрнест вырос без школ, грамоту освоил самоучкой уже взрослым, когда его сверстники давно торговали на улицах или горбатились на заводах. Но истинным чудом для Стьюи оставалась его речь. За годы скитаний Эрнест отточил свой язык почти до полного отсутствия родного акцента, научившись с актёрской легкостью переключаться между безупречным английским докеров и грубоватым сленгом иммигрантских кварталов. Это умение перевоплощаться поражало. Даже если в его словах и проскальзывали нюансы произношения, то лишь такие, что убеждали собеседника: перед ним — свой парень, уроженец этих же самых улиц. Он до сих пор вспоминал того необычного соседа-эмигранта, который за один год успел побывать и газетчиком, и молочником, и даже помощником садовника. Но ярче всего запомнилось, как этот вечно занятой торопыга вдруг преображался при виде его скромной библиотеки. В глазах у него вспыхивал жадный, неистовый блеск — точь-в-точь как у мальчишки, взирающего на кондитерскую витрину. Такой же огонь зажигался и в нём много лет назад, когда краденый томик Уитмена казался бесценным сокровищем, которое хотелось прижать к сердцу и унести подальше — от дождя и чужих глаз.       Мысль об этом сходстве накрыла его сейчас тихой, тёплой волной, стирая годы между ними. И вот он уже видел не соседа, а себя.       Пускай Эрнест был и не без лишних недостатков, как и большинство людей, Саквояжник всё равно продолжал оставаться тем немногим, кого карманник долюбливал: кто-кто, а этот парень был всегда готов к неприятностям. Ко всему прочему, он был наделен прекрасным даром передавать свою энергию окружающим — достоинство отнюдь не лишнее, даже сказать, подкупающее. Под стать его физической энергии была и живость ума, проявлявшаяся и в самой речи, негромкой, но быстрой, а также в исключительных умениях заметать за собой следы.       А заметать следы — уж поверьте — он умел лучше любого бутлегера с Канадской границы. Даже сыщики, что собачьим нюхом чуяли контрабанду, лишь чесали затылки да матерились сквозь зубы: «Чище, чем стриптизёрша после исповеди!». Но оставались они с носом да с пустыми карманами, стоило в дело вмешаться его умелым рукам.       Наделенный находчивостью, а то и мальчишеской дотошностью, Эрнест чувствовал себя мечтателем из всех мечтателей и едва ли вообще представлял, какой реальный возраст находится за его плечами на самом деле, чего нельзя было сказать о самом Стьюи — в сравнении с приятелем он ощущал себя неестественно зрелым и зачастую мучился от неизъяснимого волнения за друга, привычкой которого стало исчезать слишком тихо из жизни тех, кто пытался о нем позаботиться.       — Поверь мне, старина, — приобнимая длинноногого друга за плечи, Стьюи медленным шагом повёл его вдоль знакомых улиц. — Я мог бы звать тебя как угодно, хоть предшественником самого Вашингтона! Но это баловство меня не обманет. Я не просто так придумываю уличные титулы. Вон, в прошлом месяце "Рыжий Томми" из банды Нила сам признался, где прячет контрабандный джин, едва я обозвал его "Королём пустых бутылок". Так что не смейся, ведь как корабль назовёшь, так он и поплывёт, верно? В нашем деле меткое слово порой полезнее револьвера. Можешь считать это моим маленьким хобби — да — самым безобидным в нашем ремесле. Зато оно бесплатное и налогов не берёт.       Стьюи помолчал, задумавшись. — А что касается той древней книжки… Кажется, да… Там же сказка, без помпезного финала наверняка не обошлось. С тех пор минуло лет десять, или меньше?.. Почему ты вообще заговорил об этом сейчас?       Похлопав товарища по спине, Стьюи оживился — по его виду было ясно, что он ждёт хороших новостей.       — Ну что, мне есть с чем тебя поздравить, засранец? Или твои языковые амбиции всё ещё не вышли за рамки детских книжек?       — Искать смысл там, где его нет — вот чем отдаёт твоё хобби, — перебил Эрнест, кривя тонкие губы в ухмылке. — Завязывай, а то, гляди, и собственное имя позабудешь. Лучше рассказывай, как тебе нынешний Нью-Йорк? Помнится, ты всю жизнь мечтал сюда перебраться — из нашей-то глуши, поближе к парадной цивилизации и богатеньким флэпперам в шелках, с их вонючим бокардом.       Он прищурился, и в его взгляде промелькнуло любопытство, сдобренное тревогой.       — Признаюсь, не здесь я ожидал тебя повидать. У нас в округе ходили слухи самые разные. Кое-кто и вовсе утверждал, что теперь тебя стоит искать либо за могильным камнем на Грин-Вуде — после того дела с Банши, — либо, для начала, попытать счастья в Колорадо, в Денвере. Как тебя вообще сюда занесло?       — Длинная песня, старина. Уверен, нам обоим хорошенько досталось после того раза. Смотри, — Стьюи похлопал себя по животу, — теперь моё брюхо похоже на мешок с дырявым зерном. Повезло хоть в том, что тот ублюдок теперь удобряет чертей в аду, и тебе не пришлось доставлять мои кости к китайским рыбам. А повторять такое? Да я скорей соглашусь танцевать чарльстон на крыше полицейского участка!       Говорил он горячо, но сквозь эту браваду пробивалась какая-то чертовщинка — призвук уныния, сомнения, жалобы. Ту самую нотку, которую Эрнест всегда с удивлением подмечал, когда Стьюи пытался солгать.       — Так, значит… Ты теперь завсегдатай светских раутов, банкетов и театральных премьер? Или всё гораздо проще и мне достаточно узнать адреса ночных клубов, где тебя в случае нужды стоит отлавливать?       — Имей совесть! — Стьюи возмутился с наигранной обидой. — И одного адреса хватит.       А далее — далее прерываясь порою на давние споры только за тем, чтобы кто-то из них не упустил возможности шутливо наподдать друг другу за старые обиды, таким образом друзья прошли несколько кварталов, поговорив о былом. Дома постепенно становились выше и гуще. Эрнест следил, как белые пятна света ползут по дорогам и перепрыгивают со стен — это выглянувшая луна сопровождала их до Ear Inn в самом конце Спринг-Стрит.       — Хочешь выпить? — Стьюи поднял бровь.       Его предложение было формальностью, ведь оба давно знали, что никто не откажется.       — Само собой.       За зелёной дверью заведения, охраняемой вышибалой, их встретил поток золотистой музыки. Спящий город, оставленный позади, был мгновенно отрезан громкими голосами и льющимся со всех сторон беззаботным смехом. В синеве приглушённых огней мужские и женские силуэты вились, словно мотыльки, среди нашептываний, бокалов, столов и вечного табачного дыма. Эрнест хорошо знал подобные места, этих юных расточителей, жаждущих поразить мятежным духом дам, одетых с достоинством. Но ещё лучше он знал, как тяжело даётся это весёлое настроение, пока в руках посетителей не окажется бокал с перламутровыми пузырьками шампанского.       Что же касалось заведения, то обшарпанное здание представляло собой полуэтажный фламандский дом с двускатной крышей. Внешнее пространство делилось на несколько зон: на первом этаже располагался небольшой, заставленный зелеными столиками, отделанный клуб. Высокая стойка с медной приступкой, за которой было припрятано всякое — (в подпольном буфете оставался как джин, так и шампанское с водкой), — работал вовсю бармен, пока рядом с ним проплывали подносы с коктейлями и разбегались по кружкам оживленные гости, обсуждающие последние рабочие волнения; над самим залом, уже на верхних этажах, расположились сдающиеся комнаты, где чаще всего устраивался местный бордель.       Сегодня, если верить доносящимся с лестницы кокетливым зазываниям местных голубок, был как раз из таких дней.       Эрнест старался делать вид, что не замечает на себе любопытных взглядов постоялиц, вооружившихся ярким макияжем с причудливым туалетом. “Ну конечно, — мысленно усмехнется он, — именно так я представлял наше воссоединение", наблюдая, как тем временем друг, задержавшись на лестнице в холле, уже оказался рядом с одной из высоких кокеток. Рядом с его поношенным пиджаком ее блестки и перья выглядели особенно гротескно, словно костюм для дешёвого варьете.       Стьюи дружелюбно перекинулся парой фраз с дамой в красном боа, — (она была не знакома Хендриксу), — и, достав из нагрудного кармана нечто, похожее на клочок бумаги, передал его со словами: «Пусть спустится за мой столик». А дальше… дальше были только обрывки фраз, которые никак не получалось расслышать.       Женщина показалась отчего-то недовольной, нахмурив черные брови, тяжелые, как две чернильные тучи, что почти смыкались у переносицы, на что Стью повторил неожиданно жестче, чем сам того ожидал:       — Поставка задержалась. Есть какие-нибудь новости?       — Ничего полезного, что тебе бы пригодилось, — спустившись до полушепота, женщина, как земной судья, цепким взглядом скользнула за плечо перекупщика, выхватывая из полумрака фигуру скромно одетого незнакомца. Пальцы машинально поправили накидку на костистых плечах — жест, знакомый каждому завсегдатаю спикизи как сигнал к смене темы.       — Представишь своего ангела? Не припоминаю его, уж больно благообразный. Твой новый подопечный?       Стьюи пришлось неохотно представить своего коллегу местной хозяйке борделя без лишних подробностей, встречая в темных, продолговатых глазах этой дамы неосторожное, зарождающееся коварство, с каким он прежде был знаком.       — Не желаешь развлечься с моими девочками, красавчик? Сейчас как раз освободился уютный уголок. — Её глаза, острые, как шпильки, не отпускали Эрнеста, словно испытывая его на прочность. Она уже сделала шаг в его сторону, но Стьюи — внезапно и твёрдо — преградил ей путь, тяжелыми ногами пригвоздив себя к лестнице.       На мгновение их взгляды неприятно сошлись, полные немого противостояния, и женщине, хоть и нехотя, пришлось отступить под этим неожиданным напором. Никто из них не желал раздувать конфликт на публике. Отложив препирательства на потом, незнакомка смяла вручённую записку и, будто спохватившись, вспомнила о деле, которое требовало поспешности.       — Боюсь, я слишком беден для таких развлечений, мадам, но спасибо за ваше гостеприимство, — наконец отозвался Хендрикс, вслушиваясь в беззастенчивую речь постоялицы. Её голос — резкий, хитроватый тенор — идеально соответствовал тому впечатлению, которое она производила: впечатлению человека с лисьей проворностью.       Стьюи же поспешил к этому времени уже извиниться и вернуться к другу, приглашая его поскорее выпить. Властно сжав мускулистой рукой его локоть, он вывел друга в зал. Отсутствие ярких красок внутри прекрасно гармонировало с возбужденными лицами посетителей, раскрасневшимися от долгих разговоров и неоднократно обновлявшихся бокалов.       — Кто это был? Мне ведь не показалось, ты что-то передал ей? — выпалил Хендрикс в любопытном порыве, прежде чем их силуэты смешаются с силуэтами остальных гостей в гуще табачного дыма.       — Йося. — глухо бросил он. — Мой младший брат.       Больше слов не было, только жест в сторону темнокожего официанта.       Долговязый и неуклюжий мальчик с подносом, в потрепанном, но чистеньком фирменном фартуке поверх выцветшей рубашки, с длинными пальцами, покрытыми шрамами от сигаретных ожогов, провел их до свободного столика и быстро исчез, когда Стьюи что-то нашептал ему и в дружеском жесте легонько похлопал знакомого по спине — этакий непринужденный старомодный жест, который он использовал как способ высказать свою симпатию.       Больше Эрнест ничего не говорил и ни о чем не спрашивал. Он был слишком озадачен полученной новостью и старался не искать ответов в глазах Стьюи; друг и сам был не расположен к разговорам о своей семье, о ней он как правило молчал, но в его вымученной улыбке можно было обнаружить странное облегчение. Было ли оно связано с тем, что на него не посыпались накатывающей штормовой волной вопросы? или дело в том, что он смог поделиться своей маленькой обнаружившейся тайной? Как бы то ни было, Эрнест не видел никаких проблем. Юноша всегда питал чрезмерную снисходительность к тем, кого жестоко отвергал мир, и не любил истощать свой ум неуместными вопросами.       — Ты же еще не забыл, как мы с тобой познакомились, старина? Столько лет минуло с тех пор, а ты все не меняешься, — Хендрикс решил присоединиться к прочим гостям, чтобы не выбиваться от всеобщего настроения, и дожидаясь напитков вновь закурил от спички, в такие редкие встречи предпочитая предаваться любимым воспоминаниям. — Веришь или нет, но нам было предназначено встретиться.       — То, что я в тот день пьяным свалился со своей развалюхи, само по себе ни о чём не говорит, — смеясь, Стьюи так или иначе был тронут услышанным. — Да и ты мне сильно льстишь. После того дела я загремел в тюрьму, мать скончалась, а дальше… дальше ты и сам всё видишь. В моей жизни навряд ли что-то изменилось с тех времен, Эрнест. Но я все же надеялся, что из нас двоих ты выбьешься в люди гораздо раньше. Будешь весь такой в шелках ходить, а не по подворотням. Не в моих правилах расспрашивать, куда ты запропастился, — настаивать не стану. Всем нам порой приходится залечь на дно. Но тебе полезно будет знать: первое время я кипел, как самовар. Хоть бы слово бросил, что сматываешься! Я бы и деньги подготовил, и всё, что нужно… А с тебя и взять-то было нечего — одни тряпки да пятак в кармане. Не представляю, куда ты таким подался.       Стьюи воспользовался спичками друга и также закурил, не отрывая пристального взгляда от серебряных карманных часов. Щёлк. Стрелки, как всегда, отставали ровно на семь минут — те самые минуты, по которым он вечно опаздывал на встречу с судьбой. Пальцы его привычно скользнули по задней крышке, ощущая знакомую гравировку. Он уже не читал эти слова — узнавал их по едва уловимому рельефу, как слепой узнаёт страницы книги, зачитанной до дыр. Затем прикоснулся к поперечной царапине на стекле. Этот жест давно стал механическим ритуалом, якорем, удерживающим его в реальности. Ритуал всегда завершался одинаково: резким щелчком захлопнутой крышки и знакомым комом, встававшим в горле.       Он точно кого-то ждал, пока не вернулся мальчишка-официант с тремя стаканчиками джина и небольшой закуской. Поставив пепельницу на стол, он быстро удалился, а Хендрикс, поглядывая на пустой стул напротив, быстро догадался: да, к ним точно кто-то присоединится.       — Друг? Подруга? Или очередной внебрачный родственник из твоего гнезда? — с лёгкой насмешкой бросил тот не без дружеской издевки, прежде чем женский голос не перебил его с отталкивающей строгостью.       — Любовница. Если так уж необходимо навешивать ярлыки.       Из клубов сигаретного дыма, будто материализовавшись под звуки доносящегося регтайма, возникла она — высокая, в темном платье с заниженной талией. Её реверанс был медленным, нарочито театральным, с налётом циничной игры, а взгляд, скользнувший по присутствующим, выдавал скорее скуку, чем интерес.       — Надеюсь, я не нарушила какой-нибудь трогательный момент мужского братства?       Мужчинам явилась особа с суровым обликом. Она подсела за их столик как раз на том моменте, когда Эрнест предавался ещё неокрепшим в его памяти воспоминаниям, и, вместо всех принятых в обществе любезностей, залпом осушит подготовленный ей стакан в одиночку. Помятый вид её одежды, симпатичный, но явно не первой свежести, с расстегнутым воротником и спущенным поясом, пребывал в довольно живописном беспорядке, наводя на определённые мысли: она как будто бы спешила от чего-то или кого-то сбежать, впопыхах собираясь.       Скорее всего, так и было.       — Познакомься, этот Лучик — моя спасительница Маргарита Ринн. Когда-то она сильно выручила меня с братом. Я всегда говорил себе: будет возможность — обязательно представлю вас. Но я даже не предполагал, что это произойдёт так негаданно. А это, кстати говоря…       Женщина небрежно вырвала дымящуюся сигарету из зубов Стьюи, раздражаясь от его невнятной речи, и сама принялась докуривать остатки, с видом знатока присоединяясь к беседе:       — Я наслышана о тебе, «баул с костями». Стьюи так часто повторял это глупое прозвище в наших разговорах, что мне оставалось только посочувствовать тебе.       — Зови меня просто Эрнест, — попросил юноша прежде, чем приподняться с места, чтобы осторожно пожать женскую ручку в белой перчатке. — Что бы этот болтун про меня ни рассказывал, не принимай его рассказы за чистую монету. Стьюи иногда болтает о многом. И чаще всего о том, чего не было. Так ты здешняя?       — Можно сказать и так.       Маргарита была симпатичной женщиной. Сколько ей было — около тридцати? Или, может, чуть старше — тридцати с лишним? Её большие карие глаза смотрелись особенно эффектно в окаймлении длинных ресниц, а темные волосы без единого проблеска седины были собраны на затылке в простую прическу. Небольшой акцент носил на себе все следы провинциализма и хорошо гармонировал с тем, каким тоном она заводила беседу, — так легко и непринужденно, словно давно знала собеседников или делала вид, будто бы знает нечто выдающееся в их истории. В каком то смысле — да, — это было её очарование, в которое верить или не верить решалось за парочкой стопок чего-то крепкого. Но все же главным оружием кокетки была улыбка — нечастая, чуть асимметричная, но вспыхивавшая с такой силой, что затмевала все её несовершенства, делая лицо моложе и беззаботнее. Прозвище "Лучик", которое как-то само собой прилипло к ней в компании Стьюи, как нельзя кстати подходило ей для этих мгновений просветления.       Эрнест ещё несколько минут посвятил изучению новой знакомой, представляя, каким бы выдающимся мог стать её замечательный образ, только ей присущий, где-то вне этих зловонных стен, если бы эта женщина не говорила жаргоном бандитов и не рассказывала бы непристойные истории в лицо, когда приходилось оставаться наедине со своей отчаянной работой.       Между тем, сотрясаемая дрожью, которая распространялась от её сердца по всему телу и передавалась по земле прямо к ногам, Маргарита всё никак не могла успокоиться. Нервно постукивая тонкими пальцами по коленке, она дожидалась возможности выплеснуть вместе с накопившимися чувствами и последние новости.       — Что случилось с твоим прекрасным настроением, Лучик? Улыбка шла тебе больше, когда мы виделись в последний раз.       Стьюи заботливо подвинул свой нетронутый стакан поближе к рукам Маргариты, переглянувшись с Эрнестом. Хендрикс интуитивно повторил его жест, чем немного развеял сердитый вид женщины. Все почему-то ожидали услышать от неё историю о разбитых чувствах, о мимолетных девичьих иллюзиях, однако же ничего подобного не было и не предвиделось вовсе.       Вместо этого Маргарита расстроенно заговорила о другом:       — Я проиграла. Моя работа не прошла финала.       — О каком финале речь? — спросил заинтригованно Эрнест, будучи совсем не в курсе предыстории.       Стьюи и сам, мягко говоря, не понимал, о чем сейчас говорит с ним Маргарита, даже не имел никакого представления. Но зато лучше всего понимал другое — им потребуется на этот вечер целая бутылка чего-то покрепче, если они собирались помочь.       — Моя мечта! Вы слышите? Я говорю о ней, боже мой! — Голос Маргариты взорвался хриплым криком, когда она опрокидывала очередную порцию бренди. — Вы можете думать про меня что хотите, ничего нового я все равно не узнаю, но я все-таки решила рискнуть. Колумбийский университет объявил конкурс — победитель получает место на факультете искусств и выставку на Музейной миле! Как можно было пропустить такое?!       Стьюи почесал подбородок, выуживая из памяти обрывки газетных заметок.       — Ах да, о чем-то подобном я читал, — стал припоминать карманник. — Но ты же умнее этого, Ринн. С каких пор поверила в сказки? Да, событие громкое, не спорю. И в нём, я почти уверен, столько же подводных камней нашего нынешнего «прогрессизма», как и в моих почках. Сомневаюсь, что обучение в большом яблочке может кому-то достаться даром. Тем более нам, простым смертным, кто едва сводит концы с концами. Как же ты — мой наивный Лучик — связана с этим событием и как давно интересуешься этим? Дело-то, на мой взгляд, бестолковое.       Женщина сдерживала свои чувства настолько, насколько могла, и беспристрастным тоном постаралась ответить:       — Оглядись получше и сам мне об этом скажи.       Поддавшись её возбуждению, друзья заинтересованно оббежали взглядами зал так оживленно и внимательно, как если бы остаться здесь навсегда было бы для них великим удовольствием. Обнаружив несколько непримечательных на первый взгляд картин, одна из которых украшала, как праздничный венец, сокровище самого заведения — (им был и оставался бар, в сердце которого разместился написанный портрет владельца, что сиял жирными золотыми мазками над стойкой),— оба приятеля сошлись на довольно быстрой мысли, что они совсем далеки от искусства. Большинство работ — неприметные натюрморты и пейзажи: унылые акварели с блеклыми фруктами, масляные этюды с серыми небесами, давящими на чахлые сосны; переданное напряжение передавалось в мрачных, синеватых, серых и зеленых тонах; глядя на них хотелось капнуть чего-то более яркого, дать им легкости и композиции, подарить радость цвета.       Стьюи поднял брови, всматриваясь в окружение сквозь причудливые кольца табачного дыма. Он, к собственному сожалению, не понимал ни единого штриха бесконечного труда своей возлюбленной, ни тех упрямых чувств, что она вкладывала в работы со всей страстью. И лгать ей об этом было не в его характере.       Эрнест же оказался чуть наблюдательнее. Он подметил, с какой, свойственной этой женщине, смелостью она решилась выставить свои творения на столь равнодушном для неё поприще. Но он, как и его друг, мало что смыслил в живописи, отличая картины разве что по одному принципу: нравится мазня или нет. В случае с Маргаритой Хендрикс сказал бы, что её работы не могли ему не нравиться, — а как иначе? Полотна с соблазнительными натюрмортами нагоняли на него такой аппетит, что это казалось настоящим колдовством (или же он просто был голоден после долгой дороги — кто знает).       Так или иначе, Эрнест все ещё пытался разобраться в причине плохого настроения Маргариты, поинтересовавшись почти как ребенок:       — Может я спрошу глупость, но как на подобных конкурсах оценивают искусство? Разве это не то же самое, как если бы мы оценивали наши с вами души?       Молчание, которое почти что заворожило троих собеседников, вдруг было прервано звуком вернувшегося официанта с бутылкой водки.       Женщина потянулась за новой сигаретой, и тяжелые браслеты чуть слышно залепетали на ее тонких запястьях, отзвучав в унисон вместе с разыгравшимися инструментами из угла зала. Маргарита, вторящая своим убеждениям, ответила, дождавшись, когда перепев возбужденных гостей окончится:       — Все не так просто, как кажется, дорогой, — её голос звучал хрипло, но с какой-то странной нежностью. — Наверное, такие люди умеют оценивать формы, говорить о смысле и сложных структурах, а под конец, — она резко выдохнула дым, — ты вдруг понимаешь, что они просто заставили тебя возненавидеть собственные руки за то, что те не умеют рисовать «правильно».       Её пальцы сжали стакан так, что костяшки побелели.       — Я всю жизнь мечтала разбогатеть на любимом деле. И тут — бац! — судьба подкидывает конкурс с тремя дурацкими этапами. Я уже и любимые бабушкины серьги продала, чтобы купить краски. — Губы девушки искривились в улыбке, от которой становилось холодно. — А знаешь, что самое мерзкое? Даже проиграв, я вдруг вспомнила, каково это — просто жить и дышать полной грудью. Я спустила все сбережения на дурацкую мечту и, представь, всё равно облажалась. Ох, как же меня это бесит! Хотела бы я знать, по какому принципу эта скудоумная комиссия принимала решения!       Она разжала пальцы, и пепел упал точно в центр пепельницы.       Маргаритой вдруг овладело тихое бешенство — ярость на этого великого глупца, в глазах которого не было ни капли понимания, одна лишь пустая снисходительность. Он, очевидно, не разделял её настроения, и от этого её отчаяние нарастало с каждой секундой. Покачивая ногой в раздражении, она всё же не могла признаться себе, что на самом деле понадеялась лишь на вселенское чудо, в которое даже не верила.       — Пусть твои картины и не показались шедеврами всем остальным, но в них вложено самое лучшее. Конечно, я в живописи профан и понимаю, что мои слова вряд ли способны утешить. Но нет ничего глупого в том, чтобы бороться за свой шанс. Куда большим позором было бы даже не попытаться. В конце концов, как говаривал мой хороший друг, когда я был совсем один и выброшен на обочину: «Иногда то, что пахнет баксами, вовсе не означает, что ты не испачкаешься в дерьме».       — Пусть сказанное и не для дамских ушей, но мысль ты подхватил верно, старина, — с усмешкой отозвался Стьюи. — Не думал, что мои слова ещё когда-нибудь тебе пригодятся.       — Они пригодились мне больше, чем ты думаешь.        Друзья подняли стаканы друг за друга как будто сговорясь, прежде чем голос женщины успел раздраженно возгласить:       — Но это же несправедливо!       Она сжала зубы, чувствуя, как гнев пульсирует в висках. Маргарита была готова наговорить много гадостей новоиспеченному знакомому, в особенности из-за его нелепых, как ей казалось на тот момент, взглядов на жизнь. Она была слишком огорчена сложившимися обстоятельствами и потому-то едва слышно, чтобы никто не смог расслышать, прошептала почти беззвучно: «Видимо, моя душа тоже ничего не стоила», — и залпом опрокинула обновленный стакан.       Стьюи наблюдал, как крепкое исчезает в её горле одним решительным глотком, и почувствовал, как что-то неприятно ударило где-то в груди.       — Скажи честно, — его голос прозвучал мягче, чем он планировал, — тебе не кажется, что для способа разбогатеть ты выбрала не совсем тот род занятий? Эрнест прав: путник, у которого нет ничего при себе, может распевать в присутствии разбойника5. Слыхала такое? Не отчаивайся, милая, скоро Рождество. Пиши свои картины, раз это тебя греет, а ещё лучше — вали из этой дыры. — Он наклонился ближе к ней, понизив голос: — Но чёрт возьми, Марго, если бы ты попросила… Ты же знаешь, от своих слов я не отказываюсь: как только мне выплатят гонорар, ты сможешь позволить себе все самое лучшее, не только то самое колечко, но и целую лавку красок. Без всяких дурацких конкурсов.       Стьюи был одновременно и самым пылким, и самым бесстрастным из всех мужчин, живущих на земле. Когда он был в чем-то уверен, становился и вовсе флегматичным; а в том, что рано или поздно Маргарита будет счастлива, тем более — рядом с ним, — он был почти убежден.       И всё-таки сама женщина думала по-другому: обычно она могла отбросить печаль и заменить её надеждой с той же скоростью, с какой дует ветер, и снова сиять, как самая настоящая стрела лучика после неистовой непогоды, но сейчас обстоятельства складывались несколько иначе и она никак не могла взять себя в руки.       На это потребуется еще какое-то время, прежде чем она произнесет:       — Ну что ж… Давайте просто выпьем, — только и смогла предложить Маргарита дрожащим голосом, всё ещё не отпуская мысли об утраченном призе. — Выпьем за встречу, что свела нас сегодня, и за новое знакомство, как полагается. А ещё — поздравим нашего нового друга с переездом.       Она подняла стакан, объявив с напускной торжественностью:       — Добро пожаловать в Нью-Йорк, дорогой Эрнест! Друзья Стьюи — мои друзья. А значит, отныне все мои поражения — ваши поражения. Все мои… о, нет, не так. — Марго сделала паузу, поправляя перчатку. — Все наши победы ещё впереди!       — У всех налито? А теперь до дна! — Стьюи счастливо повторит за Маргаритой, поднимая стакан.       Среди осколков оставшегося вечера, проведенного за столом, Эрнесту запомнилось не так много. За каждое произнесённое слово он, как правило, поднимал стакан, не отставая от Маргариты в её стремлении напиться вдребезги. Он старался больше прислушиваться к болтовне безымянного окружения, чем продолжать разговор о грядущем зимнем празднике — теме, которая почему-то целиком поглотила интерес Стьюи.       Кажется, речь шла о свадьбе.       — Ты прав… черт возьми, вы оба правы, — неожиданно призналась женщина самой себе пьяным языком, принявшись рассматривать в руках весь невиданный ей свет, что купался на дне граненого стакана через призму преломленных комнатных софитов. — Говорят, приз забрала какая-то внучка… из семьи магнатов. Богатенькая, наверняка писаная красавица и, ручаюсь, тупая как пробка бимбо. Зачем ей вообще понадобилось участвовать? Её семья, если захочет, обеспечит ей обучение на годы вперёд. Не на один год — на несколько! А вдруг… вдруг весь этот фарс с самого начала и затевали только для того, чтобы сделать ей имя? Ха! Даже не знаю, что обиднее: моё положение или эта проплаченная мерзавка, для которой папочка захотел устроить «карьеру».       — Этого мы всё равно не узнаем, да и знать не хотим. Не стоит забивать голову лишними домыслами, — Стьюи бросил взгляд на бутылку, где оставалось ровно столько, чтобы понять: пора закругляться. — Зависть — отличное топливо для амбиций, но только на трезвую голову. Пойдём, я провожу тебя. Голова-то у тебя крепкая, да только на этих ступеньках не одна шея свернулась.       Однако Маргарита резко отстранилась, её пальцы вцепились в край стола.       — Нет! — её голос дрогнул, но уже не от хмеля. — Я должна увидеть её собственными глазами! — Маргарита отмахнулась от руки, пытавшейся поднять её, и с мольбой устремила взгляд на Эрнеста, пытаясь найти в новом знакомом хоть каплю сочувствия. — Вдруг газеты с самого начала всё переврали! Пожалуйста! Давайте сходим и проверим сами. Я не смогу спать, пока не узнаю правду!       — Сомневаюсь, что сторож в галерее обрадуется трём нетрезвым ценителям искусства, которые вздумают устроить ночную экскурсию просто потому, что их об этом просит расстроенная женщина, — усмехнулся Стьюи, мягко, но настойчиво приподнимая Маргариту за локоть. — Вставай, хватит глупости говорить. У меня нет никакого желания снова знакомиться с полицейскими дубинками.       Мужчина бросил выразительный взгляд на друга, задержав его на недопитой бутылке.       — Это прихватим домой для настроения.       Эрнест истолковал эти слова слишком буквально и, словно солдат по команде, принялся методично набивать карманы столовыми приборами: ложки — за пояс штанов, вилки — в порванную подкладку пальто, с которым не расставался даже на деловых ужинах. Однако, вовремя заметив растерянный взгляд Маргариты и убийственный — Стьюи (оба явно не одобряли воровства в «своих» заведениях), он остановился на полпути и раздражённо проворчал:       — Ох… Ты имел в виду не буквально прихватить, да?       Выкладывая столовое серебро обратно на стол, Эрнест нервно разгладил чуть помятую скатерть, будто пытаясь стереть следы своего промаха. В порыве смущения он резко снял шляпу, и тёмные волосы, до этого скрытые под полями, неожиданно рассыпались по лбу. Почесав затылок — (жест, выдававший его смущение куда красноречивее слов) — он собрался с духом и предложил разобраться с делом так:       — А что, если сделать всё по-цивилизованному? Прогуляться всем вместе, скажем… послезавтра, днём, как приличные люди. Я никогда не бывал в местах культурнее деревенской церкви, а тут — отличный случай убить сразу нескольких зайцев. Маргарита сможет увидеть свою… конкурентку, если ту, конечно, ещё не увезли на частный вернисаж к какому-нибудь миллионеру. А я наконец пойму, почему вы все так помешаны на этой мазне. Правда… только если там будут закуски. Как вам план?       — Блестящий план! — Маргарита чуть не подпрыгнула от внезапного воодушевления, обретя нежданного союзника. — Стьюи, милый, давай сходим, развеемся! Ты покажешь Эрнесту Манхэттен, познакомишь его с нашими краями, а я больше ни слова об этом дурацком конкурсе!       Она даже скрестила пальцы на груди в театральном жесте, словно давая клятву у алтаря.       — Обещаю-обещаю! Сейчас это был бы самый лучший подарок для моего измученного сердца. Ну пожа-а-а-луйста!       Карманник в свое время лишь тяжело вздохнул, потирая переносицу.       — Какой смысл только сильнее давить на рану? И, черт возьми, о каких закусках ты говоришь, старина? Это галерея, а не уличный рынок.       Стьюи чувствовал себя обречённым на эту, казалось бы, самую бесполезную затею на свете. Одурманенный алкогольными парами, он заглянул в молящие глаза Маргариты и лишь укрепился в подозрении, что с самого начала коварный план этой фурии только в этом и заключался — как следует спаивать двух воссоединившихся друзей.       Мужчина дал ответ быстро, пускай и неохотно:       — Бесстыжая. И как тебе это только удаётся, Марго? Ладно, сделаем по-твоему, обсудим завтра… Если, конечно, ты вообще вспомнишь об этом разговоре.       Под бодрое звучание джаза друзья удалились из зала, оставив позади пепельную горку да несколько мятых купюр. Стьюи, крепко держа Маргариту за плечи, помогал ей подниматься по шаткой лестнице. Его пальцы впились в её кожу сквозь тонкую ткань платья не столько из-за её шаткой походки, сколько из-за желания дотронуться до каждого изгиба её тела.       Эрнест, по привычке ускользнувший первым, едва не столкнулся нос к носу с хозяйкой заведения. Та провела перчаткой по его груди и бросила напоследок:       — Загляни как-нибудь на огонек, дорогой. У меня будет к тебе разговор, Саквояжник. Крайне важный.       Однако, встретив её опасный взгляд, чужеземец не ответил. Он лишь вежливо приподнял котелок, бросив на ходу: «Вы меня с кем-то перепутали, мадам», — и выскользнул обратно в объятья глухой ночи.       Лунного света, пробивавшегося в холл сквозь витражи, хватило, чтобы разглядеть на её накрашенных губах двусмысленную улыбку.

***

      Условленная договорённость не была нарушена. Через несколько дней компания вновь встретилась у потертых дверей «Ear Inn» и двинулась прямиком через Верхний Ист-Сайд к Музейной миле, беседуя на ходу. Осматриваясь, Эрнест представлял себе город как гигантский механический организм со смазанными винтиками и шестерёнками. Его артерии были переполнены тёмно-бежевым потоком запыхавшихся, взбудораженных горожан, выплескивавшихся со всех углов, подобно неостановимому водопаду, — так же, как и грохочущие на дорогах машины с трамваями. Всё вокруг кипело движением: клерки в котелках спешили на ланч, продавцы газет выкрикивали заголовки о последних скандалах, а уличные мальчишки ловко воровали яблоки с телег. Вывешенные в закоулках протестные плакаты «We want beer!» казались почти комичными на фоне деловой суеты — их кричащие буквы и грубые карикатуры на политиков появлялись на стенах с упрямой регулярностью, словно сорняки, пробивающиеся сквозь трещины в асфальте. Но вся эта «народная инициатива» мгновенно теряла ироничный налёт, стоило поблизости появиться «фараонам» в тёмно-синих мундирах.       Один такой плакат — с кривым шрифтом и карикатурным полисменом, у которого живот был раздут, как пивной бочонок, а голова — крошечная, свиная, — исчез со стены прямо у них на глазах, сорванный сержантом с лицом, багровым от ярости.       — …сраные тунеядцы! — донеслось из-под его усов, пока клочки бумаги падали на тротуар.       Эрнест, задержавшись на секунду, не смог отказать себе в мелкой дерзости. Его палец почти коснулся лба в насмешливом салюте — жесте, балансирующем между откровенной наглостью и глупой бравадой. В другом районе или в другое время такой «привет» мог бы закончиться дубинкой по рёбрам или ночью в участке, не успей Стьюи одёрнуть проказника.       — Ты что, решил проверить, насколько у них отработан замах? Или так соскучился по допросам? — в голосе друга прозвучала тревога, и он толкнул товарища в плечо, торопя идти дальше.       Мужчина знал, каким безрассудным порой бывал Эрнест, и это начинало его беспокоить. Особенно сейчас, на островке большого куша, когда он остался один на один во власти своих неизвестных планов.       — Остынь, старина, я просто здоровался с местной занозой. — Эрнест рассмеялся, сбрасывая напряжение. — Ничего опасного или криминального в этом нет, видишь: разве я похож на их сегодняшнюю проблему?       Он небрежно мотнул головой в сторону полисменов, продолжавших методично рвать плакаты, даже не удостоив их взглядом.       Тем временем Маргарита, пригревшись под рукой Стьюи, ждала продолжения напряжённой сцены, но оба приятеля не проронили больше ни слова. В такие моменты они предпочитали делать вид, будто ничего и не было, сохраняя ненарушимое перемирие. Оба понимали: если им и потребуется что-то обсудить, они сделают это наедине.       Глухой раскат грома, далёкий, но неумолимый, окончательно поставил между ними точку.       Медленное течение времени, которое отмерялось биением трех сердец да низким гулом сотни шагов быстро завершилось тем, что мягкие капли моросящего дождя пропитали мир своей безобразной сыростью. Компании повезло укрыться в галерее как раз перед тем, как на Пятой авеню разразился яростный ливень.       Внутри не было слышно ничего, помимо приглушенного шума дождя, только-только набирающего силы. Все трое прислушались. Казалось, само пространство пропитано усыпляющей тишиной, поглотившей любые признаки жизни. Было странно: разве так обычно встречают гостей в доме Муз? Эрнест сделал несколько шагов, ожидая увидеть в полумраке табличку «Закрыто» или что-то вроде «Проходите», что хоть как-то объяснило бы гнетущую атмосферу и отсутствие обещанного фуршета. Он даже заглянул за кассовую стойку, но не обнаружил ни души.       — Еды здесь нет, — недовольно резюмировал Хендрикс, как-то иначе представляя себе помпезное место. — Так и знал, что нужно позавтракать.       — Ты перечитал беллетристики, дружище. В обычном музее не устраивают бранчей: тут картины висят, если ты не в курсе, а не сэндвичи, — снисходительно подаст голос Стьюи, давно свыкшийся с причудами Эрнеста, которые (между нами говоря) вернее было бы назвать дикостью.       Мужчина бросил друга разбираться с переживаниями наедине и, нахмурившись, озадаченно повернулся к Маргарите:       — Ты уверена, что мы не ошиблись адресом? В этом районе все здания как близнецы…        — Не делай из меня дуру! — её голос, звонкий и резкий, словно треснувший колокол, разбился о стены галереи. Руки Маргариты метались в глубине сумочки, выискивая среди помад, ключей и смятых чеков ту самую записную книжку. — Я знаю, куда мы пришли.       В этот момент Эрнест, почти всунувший голову в кассовое окошко, принялся выкрикивать вдогонку:       — Внимание, господа искусствоведы! Мы прибыли с целью похитить ваши бесценные, о-очень-важные-и-редкие картины. Просим выйти на переговоры! Если ещё не поняли — да, это мы, те самые «гости» закона. Ещё немного такого безграмотного сервиса — и я не заплачу ни цента!       После чего сразу же отхватит от друга болезненную оплеуху.       Мысль унести парочку подлинников уже не казалась такой абсурдной — раз уж снова не последовало никакого ответа. Маргарита сверила адреса и убедилась в своей правоте: они стояли у входа в галерею «Инфлюкс», где, согласно газетным сводкам, всё ещё должна была оставаться работа победителя.       — Это место совсем не кричит успехом, как я себе представляла, — игнорируя дурашливое поведение спутников, женщина сделала неуверенный шаг вперед, рассудив, что раз замок снят, значит, войти можно. — Конечно, фуршетов и музыки я не ждала, но рассчитывала хотя бы на посетителей…       — Давайте-ка свернём на кофейню? — буркнул Стьюи, изначально бывший против этой авантюры. — Делать тут явно нечего. Пыль гонять можно и в другом месте.       — Да, счастливого пути, — широко распахнув входную дверь, Эрнест пригласил ворчуна выйти прямиком в нестихающий ливень. — А мы с Марго ещё немного побудем в тепле. Нам и здесь неплохо.       — Да хватит вам! — не выдержала женщина, повысив голос, и в тот же миг ощутила на продрогшей коже ледяной сквозняк с улицы. Эрнест поспешил захлопнуть дверь. — Если вам, мои хорошие, что-то не нравится, дверь на улицу открыта, — быстро договорила Маргарита, спускаясь до скрипучего полушепота. — Ведите себя прилично, как подобает воспитанным мужчинам, и ждите. Молча.       — А что же полагается невоспитанным мужчинам?       Эрнест с неприятным удивлением уставился на знакомую, впечатлившись её умению так быстро прерывать всякое веселье. Но Маргарита быстро отмахнулась фразой-колючкой: «Подумай сам», — отсекая все последующие от себя вопросы.       Остановившись перед незнакомым залом, она заметила нечто странное. Внутри галереи царила угрюмая полутьма, словно само пространство выталкивало чужаков из своих таинственных пределов. Но что было ещё любопытнее — некоторые из картин оказались завешены плотной тканью, будто под саваном, скрываясь от посторонних глаз. «Наверное, с ними что-то случилось», — предположила женщина, когда её глаза привыкли к скудному свету.       Узкие стрельчатые окна синеватого стекла, утопленные в кладке стен, отбрасывали сумеречный свет. Стекло, местами волнистое, дробило лучи, отбрасывая на стены призрачные блики, скользящие по аркам с выщербленными капителями и колоннам.       Под сводами потолка, уходящими в сумрак, раскинулись сухие фрески с изображением амазонских птиц. Стены, затянутые бархатом цвета морской бездны — таким глубоким, что взгляд тонул, — хранили коллекцию полотен в массивных дубовых рамах. Те, в свою очередь, были украшены резьбой — то ли волки, то ли гиены, застывшие в вечном рывке к зрителю. Казалось, эти картины вывезли прямиком из мрачных европейских замков, где они веками впитывали историю прежних владельцев.       А в самом сердце зала, под стеклянным куполом, словно под лупой незримого наблюдателя, стояла на низком пьедестале она — гигантская статуя незнакомки. Это была женская фигура в античных одеждах, но с закрытым лицом — вместо черт у нее был лишь гладкий, чуть отполированный овал, будто время стерло ее личность, а за спиной — четыре крыла, не ангельских, а хищных, как у ночной птицы, сложенных в вечном объятии самой себя.       На постаменте рядом с ней красовалась надпись:

«Frons animi janua»

      Небо над статуей, сквозь мутное стекло, полностью заволокло темными тучами, пока знакомые оценивали павильон под диковинным названием «Terra Incognita» — переводимое как «неизведанная земля», если верить входной табличке с тусклой позолотой, на которой также был подвешен небольшой колокольчик.       Впечатленная Маргарита только открыла рот в попытке что-то сказать, но была неожиданно прервана незнакомым голосом. Голосом — как чистая сталь в роскошных ножнах. Он определенно принадлежал мужчине в возрасте, появление которого так или иначе напугало наших отвлекшихся визитеров.       Голосом — как чистая сталь в роскошных ножнах. Он определенно принадлежал мужчине в возрасте, появление которого так или иначе напугало наших отвлекшихся визитеров.       — Вы задержались, господа, — раздался размеренный голос из темноты лестничного пролёта, откуда вышел незнакомец. — Такой ливень, должно быть, стал для вас неприятным сюрпризом. Позвольте горячо приветствовать вас в моей скромной обители. И, с вашего позволения, перейдём сразу к делу: всё готово, как мы и договаривались. Можете подняться и взглянуть.       Мужчина в дорогом белом костюме, — от начищенных лакированных туфель до шляпы, — взглянул на парадную дверь, сощурившись. Вид его был столь гордый и полный создания власти, что сначала визитеры приняли его за самого Бога. От его светлых, казавшихся издалека даже прозрачных глаз, — (какой бы причудливой ни оказалась тогда игра света), — исходил глубокий интерес. Незнакомец совершенно не выглядел так, будто появление незваных посетителей застало его врасплох. Скорее наоборот — казалось, он с нетерпением ожидал каждого. Чего, в свою очередь, нельзя было сказать о завалившихся гостях: все они в той или иной степени испытали беспокойство перед словами мужчины, мигом переглянувшись друг с другом с напряженными лицами.       Все, за исключением самого Эрнеста. Он единственный остался верен себе, как и полагается таким чудакам, и задал испытывающий вопрос без секундной заминки:       — Вы правда дадите нам на неё взглянуть? Это бесплатно?       — Ну конечно! — воскликнул незнакомец с показным удивлением, будто вопрос его оскорбил. — Ради вас, синьор Альдрованди, я закрыл музей на весь день и отпустил персонал пораньше. Это, пожалуй, наша первая личная встреча, но я наслышан о ваших чудесных коллекциях. Вчерашняя телеграмма, признаюсь, стала для меня неожиданностью, да и о спутниках вы ничего не упоминали… но это не беда. Беда в другом — сегодня утром я разбил свои последние очки. Скверная напасть для старика. Прошу прощения, если это доставит неудобства. Но мне не терпелось встретить вас как можно скорее. Как истинный земляк — земляка.       — Да-а… Без фуршета как-то скучновато встречаете, — едва слышно протянул Эрнест, стараясь сохранить напускную уверенность. — В таком случае, нам нужно взглянуть на картину… Шпингер.       — Шертон, — поправила Маргарита едва уловимым шёпотом. — Фамилия художницы — Шертон.       — Что вы творите… — схватив друга за запястье, Стьюи взбешенно заглянул в его хитрые глаза. Но этот угрожающий жест едва ли подействовал на товарища.       В ответ мужчина получил все такой же решительный взгляд, без слов говорящий о том, что ситуация под полным контролем.       — Картину мисс Шертон, я хотел сказать, — быстро поправил себя тот, рассматривая морщинистое лицо незнакомца. Вероятно, тот был каким-то важным стариком-смотрителем, поэтому Эрнест и решил, что будет с этих пор называть его так же.       — О ней вы ничего прежде не упоминали… — Смотритель непроизвольно поправил фантомные очки на переносице, всё тем же плавающим взглядом присматриваясь к костюму прибывшего коллекционера. — Что ж, понимаю, успех молодых так же заслуживает созерцания. Она на втором этаже, в зале «Panem et circenses!».       Худющий, как палка, мужчина с весьма отталкивающей внешностью и длиннющими ногами, с выцветшим пергаментным лицом и заметно-выпирающим из-под костюма горборм, скорее напоминающий изнеможенного гюговского Квазимодо, так и не заподозрил ничего дурного. Его облик не вызывал ничего, кроме смутной жалости, — хотя первое впечатление так таковым им не казалось. Он пригласил проследовать визитеров за ним, шаркающей походкой, ссутулившись и опустив голову, преодолевая путь наверх.       Маргарита без труда нагнала его на изгибе лестнице, ловя момент, чтобы завязать разговор. Её вопрос, тщательно взвешенный, мгновенно повис в воздухе:       — Так вы правда знаете всех художников поимённо?       Старик замедлил шаг, его дыхание стало чуть тяжелее. Когда он вновь заговорил, голос звучал уже сухо:       — Хорошо знаю только тех, кто прижился в стенах моей галереи, сеньора, — сдержанно отвечал Смотритель, и, кажется, ничуть не лгал ей. — Особенно, если речь идёт о женских полотнах.       — Хотите сказать, таких здесь не много?       Женщина легким движением придержала старика за локоть, почувствовав под тонкой тканью рукава дрожь напряженных мышц. Каждый его шаг вверх становился все медленнее, словно невидимая тяжесть на его плечах с каждым пролетом увеличивалась. Она улыбалась, делая вид, что просто помогает старику, но в тайне продолжала нервничать из-за обмана, на который так легко согласилась.       — Исторические ветры перемен, синьора, наконец принесли долгожданные изменения. То, что казалось невозможным прежде, теперь обретает завершённость: всё постепенно встаёт на свои места. Недавний конкурс — надеюсь, вы о нём наслышаны — стал для художественного сообщества откровением, открыв дорогу многим дарованиям. Надо отдать должное этим суфражисткам, их борьба принесла поистине вдохновляющие плоды. Если память мне не изменяет, было рассмотрено свыше сотни заявок, и большинство — от прелестных дам. Сотрудничество с профессурой художественной кафедры доставило мне немалое интеллектуальное удовольствие, и я с искренней радостью предоставил свои стены для полотна синьорины Шертон. Её «За невидимой стороной» способна впечатлить не меньше, чем доказать простую истину: сначала искусство, потом посуда.       — Говорят, дочь Шертонов совершила с этой работой поистине феноменальный дебют. Для художницы её возраста — случай исключительный, согласитесь. Хотя кто знает, не приложил ли папаша-бизнесмен руку к восторженным рецензиям? Всё же любопытно, в чём же они нашли такое дьявольское обаяние… в этой самой… «Невидимой сторонке»?       Их тени, растянутые скупым светом редких ламп, сливались в причудливые пятна на стенах, пока они не достигли нужного зала.       Маргарита дождалась, когда к ней подтянутся друзья, тихо препиравшиеся на первом этаже. Возможно, на неё повлияла череда потрясений, а может, сама странная обстановка заставила примириться с абсурдом происходящего. Но своё безрассудство она отрицать не стала: девушка и вправду чувствовала себя готовой зайти так далеко — и это ощущение ей странным образом подходило.       Смотритель остановился в одной из дальних комнат, оставляя вопрос неразгаданным, и жестом указал на габаритное полотно в уединении папоротниковых деревьев. Необычная картина, — (невозможно сказать наверняка, каких она была размеров), — возвышалась почти до самого потолка и полностью скрывала за собой оштукатуренную стену.       — Как вам кажется, женский дар способен перевесить суд времени? — обратился старик к мнимому Альдрованди, поравнявшись с Эрнестом. — Если верить словам самой синьорины Шертон, она назвала это место… м-м-м… — Смотритель пожевал губами, будто выуживая забытое слово, — «Страной чудес от мира современности», как окрестили её бульварные писаки. Эксперты утверждают, что по масштабу эта работа затмила само «Явление Христа народу». Впечатляет, не правда ли? Правда, картина не самая большая в мире — и к лучшему. Будь она размером с «Брак в Кане Галилейской», мне бы негде было её разместить.       Оставшийся разговор Смотрителя, упомянувшего между делом о стиле художницы и предыстории работы, Эрнест больше не слушал. Точнее сказать, больше не слышал. Всё его пораженное нутро пропиталось настолько сильными эмоциями, что он, казалось, начал сходить с ума от переполняющих его ощущений.

Дело было в картине.

В её содержимом.

      Астрономическое расстояние отделяло присутствующих от этого мира, стоило визитерам приблизиться.       Оживленная площадь раскинулась на полотнище вдоль высокого асимметричного здания, пестря то ли необычными зверями, надевших человеческие обличья, то ли сказочными созданиями, изобилованными всеми палитрами Ириды. И хотя внешне они сохраняли скорее человеческие черты, в их движениях, взглядах и жестах читалась иная природа. Некоторые из них были облачены в праздничные мундиры с золотой тесьмой, щеголяя в стороне от веселой толпы, а те, что остались в самом эпицентре житейского праздника — продолжали упоительное шествие в цепочке хоровода, где неподвижная атмосфера окрашивалась голубой и цитриновой дымкой.       Среди танцующих особенно выделялись фигуры в смехотворных ритуальных масках — демонических ликах с выпученными глазами и оскаленными в улыбке клыками, увенчанных пучками райских перьев, которые колыхались при малейшем движении, словно живые языки пламени. Их странный танец сопровождали не менее удивительные создания: большие мохнатые псы, важно вышагивающие на задних лапах в расшитых персидских халатах с золотой парчой, и такие же упитанные коты в миниатюрных шелковых камзолах, чьи грациозные па́ напоминали движения дервишей. Кружась парами, они с почти человеческой осознанностью замыкали весёлый пляс.       Смотритель не солгал, сказав о первых впечатлениях: возникший из-под руки художницы этюд рассказывал о мире, совершенно далеком от любой реальности, и вместе с тем вызывал необъяснимые ощущения, будто бы рядом постоянно присутствует нечто, одно из тех калейдоскопических превращений, какие переплетает наш мозг, когда хочет столкнутся с разного рода фантазиями.       На фоне синего неба возвышалось главенствующее светлое здание, с пронзающим высоким шпилем, которое особенно ярко выделялось на общей размеренной композиции, пронизывая небосвод. Три выступа фасада — каждый в пять этажей высотой — и двенадцать широких окон являли собой единую попытку придать облику дома гармоничный вид. Лестница из белого камня в дюжину ступенек вела вверх — прямиком к двустворчатым входным дверям под арочным сводом, над которыми была выведена не случайная надпись «Городской архив», а внизу, прямо под ней — расположились нечитаемые причудливые символы, напоминающие со стороны незнакомые руны; безымянное здание наконец-то возымело имя, но всё ещё мало о чем могло поведать наблюдателю. Помимо прочего, по бокам крыльца на низких пьедесталах стояли две фигуры, напоминавшие гигантских птиц с головами прекрасных девушек; одна из них была вырезана из темного гладкого материала, тогда как другая — из белого.       Работа Шертон была выполнена настолько искусно и экзотично, что всё внутри картины как будто оживало перед глазами, начинало плавное движение и тут же беспомощно замирало вплоть до отдельных перышек на статуях или движений рук, не просто вышедших из-под кисти талантливой художницы, а словно бы застывших вне всякого времени. Глаза не понимали, за что цепляться в первую очередь: за приметные маковые цветы, украшавшие каждый наряд или волосы диковинных жителей, или же за повисший тусклый полумесяц над башнями архива, соединившийся с фигурой выступающей звезды на одном из шпилей здания.       Необычная картина погрузила всех присутствующих в глубокое молчание, завораживая невидимыми чарами. Глядя на неё, Эрнест не находился нигде и был, по сути, везде, отыскав в полосе блеснувшего света свой отброшенный из памяти облик. Он резко зажмурился, и всё закружилось в диком водовороте, как в тот самый день: взмахи ярких лент — движения танцовщиц с коралловыми монистами — запахи едких благовоний, — воспоминания врезались в его сердце разъедающей болью, кровь кипела, вызывая в теле восхитительную дрожь. Потрясающее сочетание цветов, фигур, драпировок, симметрий, — это был диковинный сон, сумасшедшая идея, нездоровый ум! — в этом критики были почти единодушны, сравнивая подобное с гипнозом. Может быть, это он и был?       Эрнест не понимал, как это возможно.       Он только и смог, что подумать:

«Мой дом — я наконец-то дома…»

      Но время быстро закрылось перед ним, словно сложившийся перед лицом веер. Окружающая обстановка постепенно, предмет за предметом, возвращалась обратно, и тогда-то мужчина и заметит неприятность; судорожно отыскав в порванных карманах добытые перчатки, он тут же поспешит спрятать руки в грубой коже.       Показавшееся из грозовых облаков солнце бросило лучи света на его растерянное лицо.       И он, снова подумав, добавил:

«Я знаю, — боже мой! — наконец-то знаю, что нужно делать!»