Зеграунд

      

      «Вселенная, всегда столь скупая на мои молитвы,

на этот раз была безрассудно щедра.

Она отдала самое драгоценное и тут же

поставила на нём свою печать — как будто сказала:

«Это сокровище будет узнаваемо. Его нужно будет защищать»

М. Краев,

Страница 20.

      Сегодня должно было случится нечто скверное. В этом Агата Шертон не сомневалась, порой наблюдая со стороны, как праздничная суета за семейным столом всего лишь на какой-то неуловимый миг преображалась в прохладную тень, подступающую так стремительно и внезапно, как если бы в тот же момент её бессильное тело пронзило насквозь острое шило.       Ей стало не по себе не столько от предзнаменования, сколько от самого предчувствия, возникшего так некстати в самый разгар теплого вечера. Подхваченное звоном хрусталя и металлическим лязгом столовых приборов, запевших как по волшебству в душераздирающий унисон, и одновременно пробуждающее ото сна знакомое окружение, Оно — чем бы это ни было для Агаты — и вовсе бесследно растворилось в болтовне гостей, расположившихся на просторной веранде.       Мир неестественно ожил перед глазами, словно представ за невидимой чертой.       Внезапный лай Приама, донёсшийся снаружи, врезался в её сознание, обнажая действительность. Агата вдруг вспомнила, что очень спешит, и коротким кивком сбросила с себя остатки чужого присутствия. Неприятное наваждение растаяло само собой, стоило ей представить, как странно она, наверное, выглядит со стороны, застыв посреди людной комнаты словно статуя, и поспешила двинуться дальше, даже не оглянувшись.       Но вряд ли бы наша giovane eroina могла поверить тогда, что с приближением вечерних сумерек воспоминания об этом дне будут всегда всплывать где-то рядом.       А пока размеренная игра рояля продолжала чарующей мелодией литься из приоткрытых окон, а в воздухе витать свежий запах только-только поданного пирога; пока муслиновое розовое платье крутилось перед глазами матери, мешая сделать ей твердый шаг, а трубка дедушки продолжала всё так же раскуриваться под чавканье его губ — всё продолжалось своим чередом.       Шаг за шагом, стараясь не переходить на бег и прислушиваясь к стуку своих каблучков по дощатому полу, Агата неслась с новеньким томом именитой сказки — (подарком, о котором столь часто упоминалось за беседами), — чтобы скорее показать его отцу.       Мишель Шертон, как к нему непривычно обращались бизнес-партнеры в тот день, он же в недалеком прошлом — граф Михаил Васильевич Краев, — присутствовал вместе с близкими прямо в эпицентре светской беседы, проводимой за остатками ужина. Его вымученная улыбка, ощущавшаяся как нестерпимый зной, говорила сама за себя, чего нельзя было сказать о самом дедушке Билле — строгом джентльмене в зеленом костюме, занимавшем солидное общественное положение не только на сегодняшнем празднестве.       Охмелев после стаканчика-другого, поседевший и с годами располневший от выпечки супруги, его разговоры с кем попало лишь становились жарче и звонче по мере того, как подходил к завершенности званный вечер. В промежутках он прерывался, промачивая горло чем-то крепким, и тогда-то его разгоряченные слова тут же стремился подхватить сеньор Говард — давний единомышленник и близкий друг дедушки; если представить этого джентльмена и вовсе как следует, то все знали его как выходца из крайне богатой итальянской семьи по имени Говард де Сантис-Морэтти.       Многие из присутствующих были уже знакомы с ним.       Ему было всего сорок два года, и в этом проходимом доме он являлся не редким гостем. Их общим кумиром с Биллом они считали деньги и все, что они приносили с собой. Чем он занимался на самом деле и как давно был знаком с дедушкой неизвестно, но когда его невозмутимая фигура — невысокая, облеченная в дорогой, идеально сидевший по посадке костюм — появлялась где-то поблизости, воздух мгновенно менялся. Он становился гуще, тяжелее, пропитанным ароматом его вязкого парфюма — той странной смесью мускуса, табака и чего-то ещё, отдаленно напоминающего миндаль. Порой этот запах был настолько едким, настолько выразительным, что перехватывало дыхание, будто в легкие вливался расплавленный янтарь.       Впрочем, даже если отвлечься от частностей и взглянуть на картину в целом, причина происходящего могла крыться вовсе не в конкретном кандидате, а в самой удушливой атмосфере и десятке собравшихся со всех закутков знакомых, вид которых так резко контрастировал с тем будничном миром, какой обычно можно было наблюдать близ рабочих фабрик; достаточно сказать, что за столом собралось около тридцати гостей из пестрого калейдоскопа возрастов и профессий, где бок о бок расположились акулы-бизнеса — близкие партнеры дедушки, — так и, если судить по последним беседам, — даже сам летчик Седрик Гибсон со своей замечательной женой в бриллиантах, оказавшихся здесь по приглашению; особый живительный заряд в кипящие беседы вносили корреспонденты «Чикаго Дейли Ньюз» — их страстный анализ русских революционных событий напоминал динамичную партию в пинг-понг, где вместо мяча молниеносно перелетали меткие ремарки и смелые прогнозы; последними сгрудились семейства торговых клубов с владельцами автосалонов, с особым, чуть отстраненным вниманием, наблюдающие за полемикой.       И все гости, как и предполагал случай, пели дифирамбы королю сегодняшнего приема — мистеру Биллу Шертону, промышленному бизнесмену, — (сам мужчина любил называть себя по-скромному “хозяином всего”), — чья безбашенная щедрость и любовь к роскоши в какой-то момент настолько раззадорила его оживленных знакомых, что не было конца остроумным шуткам, неустающей болтовне о том о сем, да вообще обо всем на свете! как и поддающимся напиткам с десертами.       Одним словом, это было то самое разгульное веселье, на котором случается всякое и которое, как правило, могло продолжаться несколько дней кряду — пока кто-нибудь не вспоминал о неотложных делах или попросту не валился с ног.       Душечка Шертон, — как ласково называл её муж, мадам Мадлен, — как-то обронила дочери, что Мишель и Говард не сошлись характерами с первой же встречи, и даже совместное дело под началом её отца не смягчило этой неприязни. Но из-за чего так вышло, Агате, если честно, никогда не было интересно понять. Она не ладила со многими своими сверстниками и не находила в этом никакой странности, не до конца пока что осознавая, как порой бывает опасно — не нравится кому-то.       Тем не менее, Мишель, верный своему стилю, упорно величал итальянца «месье Шантрапá» — а то и «Шантрáз» — нарочито играя и коверкая произношение, будто играя в жестокую лингвистическую игру. Если за годы что-то и изменилось, так это степень отточенности его ехидного прозвища. Своё холодноватое отношение он так же не скрывал, открыто предупреждая Билла: «Держите ухо востро», — чем впоследствии и заработал гнев сварливого старика. Тогда как оставшиеся за столом гости были иного мнения и выставляли доброе имя Говарда как подходящий эталон для сравнения всего ревущего американского будущего.       И в самом деле, наверное, синьор Морэтти был хорош собой. Хотя бы из-за того, что мог безупречно внушать людям неподдельные чувства, словно бы без него их жизнь — и жизнь окружающих — способна за секунды преобразиться. Не отступая от национального колорита, пышущий здоровьем и энергией, с причесанными по-итальянски волосами на пробор — внешность смуглого мужчины был способен оценить скорее внимательный ум наблюдателя, нежели случайный взгляд, и вдобавок он представлялся человеком образованным, запоминаясь на слуху каждого салонного кутежника, кто так или иначе передавал из уста в уста при его появлении: «Это правда он?» — «Да, кажется, точно он». — «Он очень богат!». — «Какой у него счет в банке?». — «Слышали? Он ещё холост!».       По светским гостиным о нём ходили самые противоречивые истории, но чаще всего вспоминали курьезные случаи вроде тех, когда от случая к случаю особо предприимчивые дамы подстраивали бродвейские обмороки, рассчитывая таким нехитрым способом привлечь немного внимания и побудить в бизнесмене рыцарский порыв. Однако их уловки не шли дальше вежливой помощи и оплаченного счета — до желанных разговоров о продолжении знакомства дело не доходило. Вероятно, кокетки с неприятной расчетливостью догадывались, что некогда страстный и пышный искатель приключений, чьи подвиги будоражили Нью-Йорк от Бродвея до самых трущоб Пятой авеню, чье имя шептали с придыханием в будуарах и проклинали сквозь зубы в игорных домах, всего за несколько лет превратился в догматичного и угрюмого человека не случайно.       И причина действительно была.       Однако же это не означало, что истинная наружность бизнесмена оставалась такой же симпатичной. Чем бы странным это не казалось для детского воображения в те годы, но в непроницаемых, темных глазах итальянца как будто бы всегда скрывался мрачный импульс, просыпавшийся в нём только тогда, когда их взгляды с Мишелем естественным образом пересекались за одним столом.       Помимо графа, навряд ли это кто-то понимал и видел. И вместе с тем русский иммигрант, этот вечный скиталец с глазами, хранящими холодный блеск нерастраченных амбиций, любил испытать волнение своего партнера, без всякой цели, скорее из каприза, от безделья, когда получал от сеньора Морэтти приглашение сыграть вместе с ним и парочкой общих друзей в пинокль. Вид у обоих в такие минуты становился столь властным и даже неподдельно колким, что никто из присутствующих наблюдателей не решался их беспокоить в этой обманчивой игре. Только представьте: силу без грубости; чувства, не ведающие осечки; временное убежище от негласных битв! Так, вынужденные терпеть друг друга за одним столом по разным причинам, мужчины сами того не ведая угодили в капкан старика, чья история о недавней поездке в Техас могла затянуться вплоть до завтрашнего обеда, если бы не один вмешавшийся сорванец.       Агата бездумно ворвалась в самый разгар беседы почти как вихрь, подхваченная отцовскими руками. Оказавшись за общим столом, она не сразу обнаружит, что послужит причиной всеобщего затишья, возникшего столь неожиданно и даже резко вокруг переглянувшихся гостей; да и навряд ли это могло побеспокоить растревоженную девочку, ведь единственное, о чем она могла думать и говорить тогда, разместилось на страницах всё ещё незнакомой для неё истории.       Вся вспыхнув от восторга, подобно розовому бутону на утреннем солнце, она тут же заговорила:       — Папочка, давай вечером почитаем вместе, когда все разойдутся! — воскликнула она, и в голосе звенели серебряные колокольчики нетерпения. Её маленькие пальчики судорожно задвигались, торопливо разрывая изящную шёлковую ленту, опоясывавшую драгоценный томик. — Ой, смотри-ка! Бабуля обещала — и правда: тут картинки!       — Мишель, ей-богу… — раздосадованный голос дедушки, рассказ которого так бесцеремонно прервался появлением внучки, не заставил себя долго ждать. — Убери её отсюда, пока у моих гостей аппетит не испортился.       Это было брошено довольно прямо и резко.       Все ожидали услышать ответную фразу от мистера Шертона, однако её не последовало. Он глубоко задумался, о чём свидетельствовала рассекшая лоб морщина — верный признак внутренней бури, бушующей за маской невозмутимости, — и, перебрав с нервной методичностью несколько красочных страниц, поймал себя на довольно болезненной мысли: не окажись он заложником собственного решения, его бы с семьёй сегодня здесь не было.       — Хаврошечка, нам пора, — развеивая напрасную тяжесть в настроении гостей, мужчина поднимется с места. — Держись крепче.       С кухни как раз возвращалась миссис Шертон, и они разминулись, обменявшись мимолётным, полным понимания взглядом — безмолвной просьбой друг к другу: «Потерпи ещё немного, скоро всё кончится».       Держась за шею отца так же крепко, как и было сказано, Агата не могла избавиться от приятного чувства, что её уносит в свой необъятный дом добрый великан. Интересно представить, сколько лет ей тогда было?.. В этом странном мире, где солнце восходило и заходило как хитро-заведенный механизм, но время продолжало стоять на месте, девочке впервые показалось, что она потерялась среди бесконечного торжества.       В звенящей тишине, той особой, гнетущей, что возникает между последним ударом часов и началом грозы, становилось жутко. Каждый раз, когда Оно, по-видимому, появлялось и исчезало под натиском хрустальных огней, преследуя её с отцом по пятам, яркая музыка артистов, названная в программе как «That Thing Called Love», становилась какой-то другой — жёсткой и нехорошей. Как если бы все музыкальные инструменты нарочно потеряли своё волшебство и вышли из строя; вырываясь вперед с боем кларнетов и медных труб, едва уловимый темный очерк лихо проскакивал насквозь витражных дверей, выбивая из под рук попадавшихся по пути официантов подносы с напитками. Так и слышались следом незамедлительные «охи» да вскрики напуганного персонала, растерянно озиравшегося в поисках негодяев.       Похоже, Агата не знала, что именно видит и видит ли это взаправду, и лишь маленькие ручки непроизвольно передавали её неизменное волнение, вцепившись в отцовскую шею. Должно быть, это была всего-навсего злая игра разыгравшегося детского воображения, если вспомнить, какими кошмарными каждый из нас любил напугаться в детстве под тяжестью впечатлений, воображая всякое.       И только один Мишель оставался таким же непринужденным, как и всегда: вызывающе сдержанный, едва ли изменившийся со дня свадьбы, со спокойным, глубоким выражением пронзительных голубых глаз. Прошедшие годы почти никак не изменили русского графа — даже после трагедии, случившейся с ним задолго до рождения дочери. У него остались короткие, тщательно расчесанные волосы, имевшие такой же серебристый оттенок, что и молочная кожа; правда, сегодня они наиболее густо пушились вокруг головы белоснежный нимбом, придавая мужчине слегка чудаковатый, потерянный вид; в его сером костюме так же чувствовалось что-то вольное, не стесненное привычными рамками, как бы подсказывающее, что он уже отыскал свое профессиональное дело, как и собственный план на счастливую жизнь. Вобравший в себя лучшее от обоих родителей — отцовские резкие скулы, гордый изгиб бровей и материнский рот с уголками, будто застывшими между улыбкой и грустью, — мужчина напоминал диковинное семя, где благородство черт сплеталось с лёгкой меланхолией.       Но была в нём и одна особенность — вряд ли особенная для других, но необычная в детских глазах. На его левой щеке — одна, две, пять… сколько их было? — светились небольшие родинки. Мысленно соединив их тонкой невидимой линией, Агата внезапно увидела чудесное созвездие Лебедя, как на рисунках в её детской энциклопедии.       — Конечно, это не мое дело, но вы не думали сделать ей пластическую операцию? В будущем это может сильно повлиять на жизнь молодой девушки. Пока она ребенок, лучше что-нибудь с этим сделать сейчас.       Высказался кто-то из гостей, озабоченный увиденным.       — Она такая некрасивая девочка — подхватит мистер Говард сожалеющим тоном, — совсем не в мать, это печально. Мэдлин, разве от этого совсем нельзя избавиться? Ты ведь уже думала, что делать? Я знаю несколько клиник, о которых хорошо отзываются. Там могли бы посмотреть на это её… пятно.       Слова, которые так долго боялись озвучить, все же не обошли стороной. Все вдруг принялись говорить разом, не замечая встревоженности мисс Шертон, но женщина знала — знала очень давно, — что в их бессодержательной болтовне не было никакой заботы. Она была холодной, как и их говорливые беседы, и очень скоро оставила возбужденных собеседников наедине с недопитыми напитками.       Заходящее солнце прощальной лаской коснулось порозовевшего лица девочки, когда они преодолели с отцом просторный холл. Тусклый свет вступил в сияющее пространство через распахнутые окна, размеривая широкие шаги мужчины мимолетной тенью, преследовавшей его по пятам: подобно отскакивающим в причудливой игре бликам, нечто, или чем-бы то ни было, было готово в любой момент кинутся под ноги графа или, того хуже — схватить того за щиколотки и вздернуть вверх тормашками, — не поспеши мужчина растаять за фигурами оставленных за собой гостей раньше, чем это случится.       Слышала Агата или нет обрывки тех слов было не так важно. Она плохо помнила, когда и как оказалась на крыльце дома, расположившись с отцом на холодных ступеньках. Устроив книгу на коленях и почти уткнувшись в страницы носом, девочка почувствовала себя как никогда уютно в компании доброго великана, правда, длилось это чувство совсем недолго: глядя неотрывно в безучастное лицо отца, словно на миг позабывшего о существовании всего вокруг, ей с каждой минутой становилось всё тревожнее.       Дурное предчувствие вновь возвращалось.       Сердце колотилось быстрее.       О чем он тогда размышлял, пронзительно присматриваясь к проезжей части? И почему ничего не говорил, когда ей было так необходимо его услышать? Пока Агата, затаив дыхание, наблюдала за отцом (её тонкие пальцы бессознательно сжимали складки платья, оставляя на дорогой ткани складки, подобные тем, что бороздили её тревожные мысли), Мишель предстал перед ней в совершенно новом свете. Его обычно безупречно прямой стан слегка согнулся, будто под тяжестью невидимого груза; пальцы, привыкшие к уверенным жестам, теперь нервно перебирали золотой портсигар, подарок не то английского лорда, не то венского банкира — история этого предмета терялась в лабиринтах прошлого.       Её мозг лихорадочно работал, выдвигая одну теорию за другой: с чем бы это могло быть связано? И тогда-то она расстроено спросила:       — Это все из-за того, что я уродлива?       Мишель замер, будто в него ударили молнией.       — Что за глупости! — голос отца был готов взорваться от услышанного. Пальцы, украшенные перстнем с фамильным гербом, непроизвольно сжались в кулаки. Он поймал её взгляд и бросил резко, отчеканивая каждое слово: — Запомни раз и навсегда — ни одного такого слова. Да будет проклят каждый невежда, кто посмеет посеять в твоей голове подобные мысли!       От задумчивости отца не осталась и следа. Теперь он злился, но злился осторожно и, вполне вероятно, на самого себя, коснувшись руки дочери. Облачко изумления проскользнуло по его лицу и тотчас растаяло, возвращая прежнее спокойствие, пока Агата, пересилив себя, в расстроенных чувств изливала накопившуюся горечь:       — Дедушка говорит… что я родилась такой потому, что мама полюбила тебя. Но это звучит так непонятно. Быть «такой» — это какой? В последнее время он сам не свой. С тех пор, как ты заговорил о переезде, он как на иголках. Утверждает, что должен сам заниматься моим воспитанием… Но я чувствую, это неправда. После… после тех насмешек он вообще запретил мне выходить к людям, и теперь я даже не знаю, как мои подруги… Просто…       Голос её дрогнул.       Она крепче сжала руку отца, заставив себя поднять глаза.       — Мы никогда об этом не говорили. Мне всего ничего, но чем старше я становлюсь, тем меньше понимаю… Кто я? Что со мной не так? Я учусь на отлично, всё делаю, как просят, читаю кучу книг — и этого вечно мало! Только и слышу со всех сторон: «Надо быть красивой, чтобы нравиться», «Надо быть умной, чтобы всё получалось», «Надо и надо» — как же много в жизни этого «надо»! А дедушка всё твердит, что мне — испачканной этим дурацким пятном — теперь и замуж не выйти.       Пальцы девочки невольно потянулись к родимому пятну, в беспомощной попытке скрыть его.       — Вот бы я была такой же красавицей, как мама… Тогда бы все меня любили, и никто бы не орал вслед: «Умойся!» Я стала бы для всех… обычной. Всё бы изменилось… — На её лице на мгновение застыла слабая, несмелая улыбка — отражение той самой светлой иллюзии. — Всё бы точно изменилось, если бы я была другой. Да-а… — она протянула это слово, будто пробуя на вкус кислую конфету. — Точно бы изменилось!       Каждый вздох Агаты, казалось, сгущал наполняющий мир безысходностью, и её глаза сделались влажными. Она склонила голову, выжидая, что дальше будет, но почувствовала только движения отца. Приобняв её за плечи и поцеловав в лоб, Мишель вдруг ласково улыбнется — нет, даже иначе — его улыбка втянет в очередной ступор, точно веревкой привязывая к дереву. Девочка не знала, куда себя деть от такого ободряющего жеста, когда видела отца таким искренним.       Родные сердца.       Родная кровь.       Рука в руке.       — Знаешь, ты слишком рассудительна для своих лет, маленькая донья, — признался отец, нежно приглаживая её белобрысые волосы, будто пытаясь уложить по полочкам и её тревожные мысли. — В твои годы я был сорванцом, которого няня едва могла урезонить, не то что чему-то научить. Боюсь, моя бедная голова… — он постучал пальцем по виску, заставив звенеть серебряные пенсне, — давно бы взорвалась и от половины твоих знаний.       — Как это — взорвалась?       Агата в ужасе представила себе эту картину и встревоженно воскликнула:       — Фу! Какая гадость! И сколько же тогда глупых мыслей разлетится вокруг!       — Согласен, — рассмеялся отец. — Лучше и не представлять.       Мишель набросит на девочку большой кусок пиджака, заметив приближение вечера. Отведя взгляд на садовые дорожки, где порой мелькал золотистый хвост любимого пса по обсаженным кустам, мужчина попробовал дать четкий и недвусмысленный ответ, стараясь заговорить так, чтобы в голосе не был слышен едва уловимый ступор:       — Все мы рождаемся разными, ховрошечка моя, и нет ничего плохого в том, чтобы отличаться. Я бы сказал, наоборот — здорово, когда другие, словно зеркала, отражают нашу суть и учат оставаться собой. Мы все — как разные книги в одной библиотеке. — Мужчина провёл ладонью по странице, будто ощупывая шероховатость букв. — Думаю, дедушка тоже это понимает. Он просто хочет уберечь тебя от всего дурного своими методами, как и наша с тобой мама. Но забывает, что настоящая ценность — не в идеальных страницах, а в их единственности.       Граф прикрыл книгу, и в его глазах отразился весь родительский опыт.       — Но я знаю, ты уже достаточно умна, моя радость, — произнёс он, поправляя перстень с фамильной печаткой, — чтобы понять: в жизни случаются вещи, которые необходимы. Пока ты мала, твоё воображение не в силах объять все сложности нашего мира. Однако ты быстро подрастёшь и увидишь: борьба внутри — эта вечная дуэль мечты с реальностью — ничем не легче прочих битв. Обе они — лишь горнило, в котором мы выплавляемся в тех, кем нам суждено быть. Неважно, где и когда начнется эта битва. Главное, — тут он наконец поднял на дочь глаза, — запомни: что бы ни случилось — на всё будет свой порядок.       Его голос стал твёрже, обретая металлические нотки, знакомые всем, кто хоть раз слышал его речи.       — И даже если кто-то злой будет думать, что знает тебя наизусть, твоё дело — прожить жизнь свободно и счастливо. Даже если для этого порой придётся бить именно туда, где больнее всего.       — Значит… это неизбежно? Прямо как… наши пути под ногами у судьбы? — нахмурившись, это неоднозначное слово всплыло на уме само собой как мускусная мошка, кружащая у виска.       Девочка хмуро взглянула на подаренный томик, с течением времени всё лучше и смелее осознавая, что когда-то уже сталкивалась с подобным разговором. Будто бы наблюдая за давно утерянными обрывками, только-что открывшимися в заплатках открывшегося времени, она ощутит от слов отца колючую тревогу, после какой все её мысли беспорядочно запутаются.       — Знаешь, — задумалась она, задерживая взгляд на чём-то незримом, — временами мне кажется, будто наш мир зажат в каком-то таинственном круге. Незримом и капризном, как древнее заклятье. Ты либо внутри — там, где светит странный, избирательный свет, — либо снаружи, где даже твоя тень ложится как-то не так. И никто не знает правил. Просто в один день понимаешь, что ты уже не здесь… Этот круг, словно сама судьба, сплетает нити наших жизней в причудливый узор. Наверное, ты именно об этом и говорил… о судьбе.       — Верить в судьбу мне нетрудно, Агата, — ведь ты здесь, а значит, и она существует. А уж как каждый её себе представляет — дело десятое. Ты — наше с мамой чудо, которого мы так ждали. Нам удалось поймать удачу за хвост в тот единственный миг, когда она была к нам благосклонна. И даже этот тесный, закостеневший мирок, где всё давно поделено, не смог мне отказать — просто потому, что ты уже проложила в него дорогу. — В его улыбке мелькнула горьковатая гордость. — Выходит, это твоя заслуга, что для такого случайного счастливчика, как я, в их железных правилах нашлась лазейка.       Агата следом за отцом взглянула на очень высокий свод неба, где маленькие облачка казались белыми птицами, которые носились на распростертых крыльях в его хрустальной синеве. Она знала, что Мэдлин долго не могла забеременеть, и что врачи никак не могли ей помочь, пока однажды, в жуткие грозы, на свет не появилась она — маленькая мисс с неприятностью.       — Интересно, куда приведёт меня моя мечта… — спустившись до шепота, произнесла Агата самой себе, не заметив, как на небе стали тускло разгораться маленькие огоньки звёзд. — Сейчас я совершенно не знаю, что мне делать. Может быть, в другое время, где-то ещё, где не будет этого дьявольского круга, мы ещё сможем встретиться. Но пока этот день не настанет, я никогда не смогу простить вселенную за то, как жестоко она с нами обошлась.       День клонился к концу, и все тише становилась игра рояля из глубины дома, приглушаясь в тоскливых отзвуках тишины; багровые стрелы закатных лучей становились темнее; голос матери, окликающий девочку — только нарастал. Когда в летнем небе отзвучали последние всплески беспечного смеха, а белая полоса лунного света поднялась уже совсем высоко, в комнатах погасили свет.       Нежданная пустота струилась из окон траурным шлейфом, и от этого особенно одиноким казался оставленный женский силуэт на ступеньках. Терпеливо дожидаясь часа, когда в небе загорится знакомое созвездие, Агата скривила лицо от набежавших слез. Думая обо всех других, ещё не заданных ей вопросах, она повернула голову туда, где не так давно сидел отец.       Ни тот, кто когда-то жил с ней, ни холодный призрак, растаявший в синих сумерках не были тем, кого люди знали как Мишель Шертон.       Мишель Шертон исчезнет в самый разгар теплого августа, так и не вернувшись за один стол к семье. Страшные грозы, каких ещё никогда не видел городок, наступят внезапно. И лишь после того, как бури утихнут, а всё вокруг, на первый взгляд, начнет возвращаться к привычной жизни, в гуще бурелома обнаружат изуродованное тело мужчины, а после — после придадут земле, как и полагается, — и имя его навсегда исчезнет из круга.