La Cage aux rossignols

— Одевайся.  Шабер никак не прокомментировал его слова. Не было ни осуждения, ни разочарования, ни этого, навсегда запавшего в сердце: «Непрошибаемый». Пьер за это был благодарен. Сейчас он выглядел жалко — зареванный, сопливый, с остро горящей задницей, на которую даже штаны было натягивать невыносимо больно. И равнодушие Шабера, то, что он не стал читать ему нравоучительные лекции, ругать, потешаться или торжествовать, оказалось для Моранжа самым нужным в данный момент. Будто бы стекло все еще существовало, а не рассыпалось осколками. Будто бы оно все еще защищало своего владельца. — Идем, — Шабер положил ему руку на плечо и подтолкнул вперед, выводя из пыточной. Идти было больно — с каждым, пусть даже малейшим, движением, места ударов горели, словно присыпанные перцем. Пьер почувствовал, как слезы снова собираются на глазах, но он хотя бы уже мог себя контролировать и не скулить, как побитый кутенок. Они прошли в ту дверь, откуда Шабер вывел Мутона. Она вела в короткий ободранный темный коридорчик, перекрытый с другой стороны решеткой. Еще одной. Моранж вспомнил неуверенные объяснения мадам Барруа и, несмотря на все еще текущие слезы, невольно усмехнулся.  Мальчишки, которые бьют стекла, ага… И сносят железные двери. — Рукомойник и туалет, — кивнул на небольшой закуток, Шабер, — сейчас пойдешь или дотерпишь до утра? Моранж невольно представил, как сейчас снова будет стягивать штаны с исхлестанной задницы, а потом опять их натягивать, и покачал головой. — Дотерплю, месье, — хриплым от слез голосом сказал он, с куда большим вожделением смотря на потрескавшуюся эмалированную раковину. Пить хотелось невероятно. И умыться. Щеки горели, глаза еще немного щипало, что для обычно спокойного и безэмоционального Пьера было ново и неприятно. Он думал, что в участке раз и навсегда разучился плакать. Обидно, что это оказалось не так. Получив разрешающий кивок Шабера, Моранж жадно набрал воды в ладони с наслаждением смывая пекущую соль с лица. Кожа под глазами на ощупь казалась вспухшей и воспаленной. Украдкой он сделал несколько глотков, пока умывался. Вода была терпкая и невкусная, с привкусом ржавчины, и жажда, казалось, только усилилась. Моранж выпрямился, чувствуя как капли стекают по шее под рубашку.  За решеткой его ждала еще одна дверь — железная и на этот раз весьма атмосферная: массивная с клепками и даже с выдвигающимся окошком, чтобы стража могла проверить — не готовит ли подкоп коварный заключенный. Пьер ощутил, как засосало в животе от какого-то пугающего и неприятного предчувствия. Но если даже мелкие мальчишки спокойно пережили карцер, то чего ему бояться?  — Здесь есть крысы, месье? — вырвалось само собой. Он не хотел об этом спрашивать, только подумал. Досада крепко сжала горло, и Пьер поджал губы, чтобы не было видно, как они задрожали от того, что он не смог удержать свою слабость и показал ее Шаберу. Опять захотелось расплакаться, но Моранж собрал остатки воли, чтобы дотерпеть, пока учитель уйдет. Он не заплачет снова, не будет умолять пощадить его, не будет стучать в дверь кулаками, не будет представлять ужасы, сейчас таящиеся по углам, которые вылезут в темноту, едва дверь захлопнется. — Нет, — кратко ответил Шабер таким тоном, что Моранж ему сразу же поверил. Эта точка зрения пересекалась с его собственной, поэтому принять ее было легко, — крысы обитают со стороны кухни. Здесь им делать нечего. Не бойся. «Я не боюсь, месье» — хотел ответить Пьер, но промолчал. Сейчас, когда голос ему не повиновался в полной мере, он не был уверен, что это не прозвучит с противоположным эффектом. Вместо этого он сделал несколько шагов вперед, в прохладную темноту и выжидательно оглянулся на Шабера. «Я еще не сломался и не надейтесь!». Но месье Шабер был почему-то не из тех взрослых, для которых важно ощутить собственное превосходство, и которых бесил тот факт, что Моранж не боится и не просит простить его. Он как-то странно посмотрел на Пьера и хотел уже было закрыть двери, но в последний момент передумал и сказал: — Я не буду лезть тебе в душу, Моранж, но дам один совет: не строй ее снова. Тебе будет легче. — Что? О чем вы, месье? — удивился Пьер. — О стене, которой ты отгораживаешься от мира. Она не спасет тебя здесь, — сухо и непонятно пояснил Шабер и захлопнул дверь. Моранж услышал как сдвинулась задвижка с другой стороны. Все, теперь он пленник, но зато — один и можно больше не пытаться держать лицо.  Пьер прерывисто вздохнул, не двигаясь с места и привыкая к темноте и ощущению заточения. Сквозь узкое окно под потолком сюда еле-еле проникал свет — солнце уже село, а луна была еще неполной, чтобы без проблем ориентироваться в камере. Пьер видел очертания чего-то длинного у стены, кажется, в книгах это называется «нары». Медленно и аккуратно он сделал неуверенный шаг вперед к непонятному предмету, пока не смог его нащупать. Несмотря на плачевность ситуации, он с трудом сдержал разочарованный вздох. Какие нары, в этом захудалом интернате даже карцер нормально обставить не могут! Это оказалась кровать. Обычная деревянная кровать без матраса, подушки или одеяла. Даже соломы не постелили, хотя уж тюфяк-то можно было найти?       Однако вместе кроватью обнаружилась еще одна проблема. При всем своем желании, Моранж не смог бы сесть, а даже когда он стоял и не шевелился, отметины от розги напоминали о себе ноющей, тянущей болью. Стараясь не делать резких движений, Пьер, шипя от каждого, пусть даже мимолетного, прикосновения ткани к заднице, с трудом лег на бок, свернувшись калачиком. Лежать было неудобно, деревянная поверхность неприятно впивалась в бока и спину, но в этом положении хотя бы не так остро ощущались последствия порки. Плакать и жалеть себя уже расхотелось, наоборот ощущалась какая-то усталость, разбитость и обреченность.  Перед глазами суетливым калейдоскопом мелькали события прошедшего дня. Петух, покрасневший от крика Роже, стеклянный медицинский шкаф в пыточной, боль от осознания, что он не такой сильный, каким хотел себе казаться. И что он вовсе не «непрошибаемый». Насчет последнего Моранж не был уверен. Слово, небрежно брошенное мадам Барруа, словно имело двойной окрас. Досады пополам с самодовольством. Преступник, потерянный для общества, источник проблем, почти убийца… В какой-то момент Пьеру показалось, что это правильно и логично — изолировать, избавиться от занозы, уберечь от его влияния остальных. Так сделала мама, также поступил Шабер. И он больше никогда не вернется сюда за ним, забудет Пьера в темноте, также как она оставила его в интернате. От этих мыслей опять вернулись слезы и Моранж снова заплакал, хотя обещал себе, что уже все, что больше никогда, что свою участь надо принимать с достоинством. Он злился на себя, кусал за пальцы, пытаясь заставить успокоиться, но слезы все текли и текли, обжигая снова воспалившуюся кожу. Моранж понимал, что сам накрутил себя, поэтому попытался думать о другом, чтобы отвлечься: о смешных кустистых бровях месье Максанса, о самолетике месье Моро — подлый продавец так и не вернул его сокровище, спрятал у себя, вот только смысла в этом нет — он никогда не сможет повторить этот шедевр, секрет известен только одному человеку во всем мире — Моранжу, затем мысли перескочили на месье Шабера и его странные слова. Пьер крутил их так и этак, а потом его неожиданно осенило и он, несмотря на боль, приподнялся на локте, пораженный догадкой. Шабер дал ему подсказку! Ну, конечно! Шабер ведь тоже преступник, он все сразу понял. Но он же не мог сказать прямо, потому что он все равно остается взрослым, которые подчиняются массе непонятных условностей! Он мог только намекнуть, но только так, чтобы его самого не смогли упрекнуть, чтобы не вызвать подозрений. Стекло можно восстановить! Можно собрать осколки заново, как мозаику, склеить и снова обрести щит. Просто теперь Моранж будет знать, что стекло не защищает от физических воздействий, а значит станет хитрее, коварнее и изощреннее, не позволяя кому-либо вынудить его разбить снова. Эти мысли принесли ему удивительное облегчение, мгновенно успокаивая слезы. Пьер медленно выдохнул и снова лег, чувствуя как привычное равновесие снова возвращается к нему. Осколки под его мысленным взором медленно, но верно, собирались в единое целое. Карцер — это не так плохо, здесь тихо и спокойно, никого нет, поэтому никто не мешает на том, чтобы сосредоточится на восстановлении стекла. Дерево под ладонью было не гладким, а будто бы подточенным древоточцами, исцарапанным. Не открывая глаз, чтобы не потерять концентрацию, Пьер отстраненно исследовал кончиками пальцев узор, пока не понял, что он складывается в буквы. В слова. «Бернар», «Пети», «Атталь»… Фамилии! Фамилии тех, кто был здесь до него! Моранж скользил пальцами по дереву, пытаясь найти знакомцев, но нашел только подпись Леклера. А где-то наверное должны быть Мутон, Корбен и Ле Керек… Жаль у него нет ничего острого, чтобы оставить и свою фамилию.  Но ничего… Как бы тщательно не хоронилась преступная натура, рано или поздно она все равно высунет голову из норки. А значит, ему еще не раз доведется отбывать свой срок в карцере. Все-таки права была мадам Барруа, ведь иначе мама бы оставила его у себя, а не сдала в «Дно пруда».  Пьер неуверенно попробовал слово на вкус, чувствуя как эхо нависающих стен возвращает его ему обратно: — Непрошибаемый…