La Cage aux rossignols

Интернат определенно не строился изначально как интернат. Может, поместье или загородная усадьба, потому что помещения в нем не предполагали маленьких комнат. Высокие потолки, холодные каменные стены и, как оказалось, наличие некоторого подземного уровня. Нет, Моранж находил это логичным, даже если не вдаваться в дебри истории, ведь жителям этого места где-то надо было хранить продукты, держать пленников и сокровища. А учитывая войну, селить детей в здании без предполагаемого бомбоубежища — глупо. Например, для себя Моранж решил точно — когда он вырастет, он ни за что не будет жить в квартире. Только за городом и в доме с хорошим бомбоубежищем. С запасами и нормальным туалетом. Смешно, когда в шесть лет тебя заботит только тот факт, что надо ходить по-маленькому в ведро, а при этом на тебя пялится целая куча взрослых незнакомых людей. И умиляются. Пьер никогда не хотел пережить это унижение вновь. Лучше уж в штаны. Так или иначе, подвал в интернате был. Ну, как, полуподвал, потому что под самым потолком были замусоленные грязные окошки. Шабер привел его в какой-то полутемный коридор, крепко запер входную дверь, демонстративно показал, как кладет ключ в карман, кивнул на лавку и велел ждать. Моранж ждал, потому что ничего другого ему попросту не оставалось. Помещение было длинным и узким, с тремя дверями — одна, через которую они зашли, вторая — за которой скрылся Шабер, а еще третья — она выглядела очень обычно и буднично. Учитывая, что две другие двери были массивные с железной обивкой и в целом соответствовали антуражу подземелий, Моранж разумно заключил, что опасаться как раз следует именно третьей. Он слышал, как Шабер лязгал чем-то железным, то ли замком, то ли решеткой. — Выходи, — велел он кому-то, и снова чем-то загремел. Послышалось шлепанье башмаков и из-за двери вышел весьма довольный жизнью мальчишка, которого Пьер видел впервые. «Задира» — сразу определил Моранж. Парень был коротко стрижен, со вздернутым носом и маленькими хитрыми глазками. А еще у него была очень красивая щель между зубами — в такую удобно цвиркать слюной или свистеть. — Привет! Новенький? Я — Мутон, — он протянул руку для рукопожатия и энергично ею затряс. — Моранж, — представился Пьер, чуть приспуская стекло. Мутон тоже имел своеобразное обаяние. Бунтарское. Жизнь в нем кипела, энергия била… Такие заводят толпу и поднимают революции. Неудивительно, что его закрыли в карцере на целую неделю. Единственное, чего не понимал Моранж, почему никто другой из мальчишек ни разу не упомянул при нем о Мутоне — такие ребята всегда должны быть на виду. — Первый раз? Неплохо держишься, — плюхаясь рядом на скамью, заявил Мутон. Пьер пожал плечами. Привод в жандармерию кое-что в нем изменил. Порочность, которая жила в нем… Мама права, от проблем надо избавляться. Преступнику не место среди нормальных. А значит, быть здесь — заслуженно и правильно. Вернулся Шабер с каким-то ведром, полным прутьев, отпер невзрачную дверь, зашел внутрь. Пьер услышал, как он щелкнул выключателем. — Везунчик, — цокнул языком Мутон. — Тебе Шабер достался. А мне директор. Ремнем. — Разве ремнем не легче? — Спросил Моранж, который всю жизнь был наблюдателем за наказаниями, а не непосредственным участником. Мутон невесело улыбнулся и сказал странным серьезным тоном: — Шабер наказывает. А директор бьет. Пьер не успел ответить, потому что снова вышел хмурый Шабер, отпер входную дверь и ткнул в нее острым подбородком. — Мутон. Марш отсюда, или хочешь еще на недельку? — Нет, месье, — расплылся в наглой ухмылке Мутон, с готовностью подхватываясь со скамьи и подтягивая штаны, — пойду глотну воздуха свободы. Бывай, Моранж. Шабер проводил его недовольным взглядом и снова закрыл дверь, однако на ключ не запирал. Понял, наверное, что Моранж не собирается от него бегать. — Заходи, — велел он и кивнул, как потом оказалось, на пыточную. Скромную, но все-таки пыточную. Тут не было цепей, дыбы или железной девы. Моранж даже поискал глазами стоки в полу, куда должна была стекать кровь, но так и не нашел. Шкаф со стеклянными дверцами — похожий стоял в школьном медпункте, такая же медицинско-горчичная узкая кушетка, покосившийся стул и уже знакомое ведро. Впервые за все время здесь, Моранж растерялся, не зная, что делать. Шабер словно что-то понял, вздохнул, но Пьер через стекло не разобрал его настроение. — Первый раз будет? Штаны снимай, клади на стул. Сам ложишься на кушетку. Трусы тоже. Интересно, а если бы Пьер буянил и сопротивлялся, как бы это было? Прямо по штанам? Или Шабер стягивал бы их сам? Картинка ужаснула даже больше, чем ожидание самого наказания. Моранж без возражений разделся, как никогда радуясь, что стекло скрывает его страх и унижение. Лег на холодную поверхность, кладя лоб на руки. Главное, выдержать и не сломаться. Стекло защищает, оно прочное, поможет скрыть… Шабер такой же как жандармы и мадам Барруа, он ждет слез, мольбы и возможности снова почувствовать свое превосходство. Хватит. Пьер больше не Красавчик — удобный и тихий. Равнодушие бесит взрослых, не дает им испытывать торжество, но и придраться им сложно. У Моранжа есть стекло, он выдержит. Как у истребителя. Пуленепробиваемое. Нет. Невидимая розгонепробиваемая броня. — Выдержишь или привязать? — Шабер своим вопросом сбил Пьера с медитативно-успокаивающего настроя. Откуда-то изнутри поднялась волна паники. Быть привязанным, беззащитным, беспомощным… Никогда. Преступники заслуживают возмездия, но не унижения. Даже идя на казнь нужно сохранять достоинство. — Выдержу, месье, — уверенно ответил Моранж, радуясь, что голос не дрогнул. Он снова положил голову на руки, выстраивая защиту, проверяя прочность стекла. Он выдержит. Звук розги почему-то пробудил детское воспоминание, когда они с мамой бежали к убежищу, а мимо что-то свистело. Что-то опасное. Пьер не помнил что, мама больно толкнула его на землю, упала сверху и прижимала к грязной брусчатке. Зато помнил тяжесть ее тела, привкус пыли во рту, крик «Не стреляйте! Здесь ребенок!» и свист. А потом задницу обожгло, остро и тонко. Моранж думал, что порка это будет как крапивой, но нет, боль была куда острее. Она въедалась в кожу, прошивала электрическим разрядом. Ладони сами собой сжались в кулаки, мышцы напряглись, колени уперлись в дерматиновое покрытие. Но самое страшное было не это. По стеклу пошла рябь трещин. Стекло оказалось не таким прочным. Оно не спасало от боли. Шабер положил руку ему на спину. Моранж ощутил ее тепло и вздрогнул от этого совершенно нелепого сейчас контраста. — Кричи, будет легче, — неожиданно сказал Шабер. Моранж не отрывая лба от сплетенных рук, замотал головой. Перед его внутренним зрением медленно, но верно по стеклу ползли трещины. Сейчас, вот сейчас… Его последний барьер рухнет и он останется с болью, с Шабером, с розгой, один на один, открытый и жалкий, — кричи, здесь никого нет, тебя не услышат. Никто не узнает. Свист. Стекло разлетелось, рассыпалось осколками от следующего удара. Защита пала и все, что прежде было скрыто, рванулось наружу со слезами и жалобным, щенячьим скулежом. Какое там достоинство! Обиднее всего, что Шабер оказался прав — так действительно оказалось легче. Удар за ударом Моранж вздрагивал, стучал носками по краю кушетки, бессильно сжимал кулаки, чувствуя как соль от непрекращающихся слез стягивает кожу. Если бы не страх быть привязанным, он бы уже сорвался с кушетки, оттолкнул Шабера и попытался бы сбежать, спрятаться, забиться в угол. Пусть так, без штанов. Какая разница, если все равно они уже достигли своей цели — он сдался и сломался. Еще немного и начнет просить, умолять, пресмыкаться, целовать чужие руки… Свиста не было. Моранж ждал удара, но Шабер уже отбросил измочаленный прут в сторону и присел на край кушетки, грубовато сдвинув Пьера к краю. Скотина. Вообще-то его тут наказывают, это его место, его единственная поблажка. Шабер мог бы и постоять. — Это была жестокая и опасная шутка. Ты мог отравить его. И даже убить. Понимаешь, Моранж? — Без стекла все прежде притупленное ощущалось особенно остро. И боль, и интонации, и эмоции. Пьер снова чувствовал то, что пытались до него донести, то, что прежде разбивалось о его стекло. Месье Шабер не занудствовал, не упивался собственной победой. Моранж «слышал» от него только усталость и, может быть, беспокойство. Но точно не торжество или жалость. Слезы все никак не хотели кончаться, лились и лились, лежать на руках было мокро и липко, поэтому Пьер просто кивнул, боясь, что если откроет рот, опять начнет скулить. — Хорошо, — одобрительно похлопал его по спине Шабер, — не делай так больше. Я рад, что ты раскаиваешься. — Нет, месье, — тихо, сквозь всхлипы, прошептал Моранж. Шабер был взрослый. Но он тоже был преступник. Поэтому, наверное, он должен был его понять, — я не раскаиваюсь. Мне просто больно.