La Cage aux rossignols

Это было похоже на удар в солнечное сплетение. Как-то в драке Моранжу все-таки прилетело, как он не берегся. Четко в грудь. С размаху. Он тогда хватал ртом воздух, но не мог сделать вдох. Думал, что прям там и умрет, не научившись снова дышать. Мамины слова, ее лучистые глаза и удивленная улыбка совершенно не вязались друг с другом. — А зачем ты тогда приехала? — с трудом выдавливая из себя слова, спросил Пьер. Он чувствовал у себя вместо сердца дыру, которая неумолимо разрасталась как огромный водоворот, всасывая в себя все и вся. Однако был еще маленький, смутный лучик надежды. Она могла сказать, что Пьеру сначала нужно собрать вещи, что она приедет на следующей неделе и вот тогда заберет, а сейчас решила узнать какие нужны документы, что… Моранж мог сгенерировать множество причин, но мама ласково завела ему прядь за ухо и ответила: — Навестить тебя, конечно же! Я соскучилась. Навестить. Конечно же. Это же в порядке вещей. Преступникам разрешают свидания, разрешают переписываться с родней, разрешают… На самом деле, они, преступники, никому в принципе не сдались, ведь от них только беды и проблемы, но тем, кто остался с той стороны решетки немного неловко — как же, любили друг друга, жили вместе, а тут — раз и бросили. Забыли. Вот, чтобы успокоить совесть, чтобы соблюсти внешние приличия… «Мне не больно! Мне все равно! Мне плевать!» — в какой-то суетливой панике подумал Пьер, делая маленький и аккуратный шаг назад. Но его защита, так доверчиво отброшенная, не спешила снова спасать своего хозяина. На глазах собирались слезы, дышать стало тяжело и больно, а по враз ставшему обеспокоенным маминому лицу стало понятно, что она все увидела. Его слабость, его боль пробивались наружу, он не смог оставаться равнодушным. — Не надо… Не приходи больше, — прошептал он сипло, понимая, что голос выдает его с головой. Моранж сорвался с места и промчался мимо матери, мимо Максанса, в двери, и бросился прочь, чувствуя, что слезы все равно вырвались из-под контроля. Ему нужно было куда-нибудь в тишину, темноту, куда-то, где нет никого постороннего, чтобы снова осколок за осколком собирать свою защиту. Снова отгородиться от всех, чтобы никто не увидел, как ему плохо и больно. Карцер! Вот! Вот, что ему нужно! Пьер суматошно бегал глазами по серым обшарпанным стенам, пытаясь сообразить, что ему делать дальше. Мысли путались. Мама была такая красивая и отдохнувшая… Наверное, это потому, что Пьера больше не было рядом. Не надо было переживать за него, беспокоиться — поел он или нет, выслушивать неприятные новости и общаться с жандармами. Так, стоп, не думать о маме, больше никогда не думать о маме. Ему плевать, он ее ненавидит, ее нет… Он перейдет в старший класс, выпустится, а потом уйдет, скроется, растворится в больших городах, получит какую-никакую профессию на подъемные деньги и навсегда забудет про то… Про все. Взгляд остановился на расписании, висевшем на стене. В голове мелькнула шальная мысль сорвать его, растоптать, ведь Рашен точно взбесится, когда увидит. Обзовет рецидивистом, но ведь Моранж и есть рецидивист? Какая разница-то теперь? Он подбежал к стене, вцепился побелевшими пальцами в фанерную основу и что было силы дернул. Моранж не рассчитал, что Рашен тоже был не совсем идиот и оставить расписание висеть не стене интерната, полном мальчишек, было бы весьма недальновидно. Расписание было приколочено намертво. Моранж попытался содрать краску испортить хоть как-то аккуратно выписанные буквы, но только содрал до крови ноготь. Физическая боль отрезвила. Пьер выдохнул, вытирая рукавом слезы с щек, а затем решительно направился к медпункту. Замок был простым — слабая, ненадежная щеколда… Пьер вспомнил Тома, когда тот вскрывал таким образом хлипкие классные двери, и просто с размаху ударил ботинком точно над замком. Задребезжало, но выдержало стекло, дверь распахнулась, ударилась о стену, задрожала негодующе и яростно, но Моранжу было плевать. Закрыв ее за собой, чтобы сразу не выдать свое местоположение, он сразу нашел глазами темное и скрытное место. В конце концов, ему нужно было совсем немного времени, чтобы вновь стать равнодушным и обрести равновесие. Часа три, не больше. Уже не заботясь о том, что могут сказать, если его найдут, Пьер забрался под кровать, забился в угол и затих, обнимая колени. Всего лишь немного времени… В себя его привел звон колокола. Знакомый гул по лестнице оповестил, что все мальчишки собираются во внутреннем дворике. На Общий Сбор. Пропускать его было весьма чревато. Жмурясь от света, Моранж вылез из-под кровати. Почему-то болела голова и от долгого лежания на твердом полу ныли ребра, но зато во всем остальном он чувствовал себя в полном порядке. Кажется, ему даже удалось убедить себя, что он больше не любит маму. В конце концов, зачем доставлять ей лишнее беспокойство приездами сюда? Если она поймет, что Пьеру плевать на нее, то скоро перестанет приезжать. И ему проще, и ей легче… Моранж замер под дверью, вслушиваясь в грохот башмаков по ступенькам, потом приоткрыл ее совсем на чуть-чуть, и аккуратно, бочком вклинился в общую толпу ребят. С удивлением он констатировал, что уже почти вечер — стало прохладно и хмуро. А еще он, кажется, пропустил обед и вечернюю поверку, но зато явно успеет на ужин. Пьер часто моргал, пытаясь привыкнуть к толпе и немного пропустил начало речи Рашена. Из контекста выходило, что кто-то пропал. — … вопиющее нарушение! Если кто-то из вас в курсе, куда он мог направиться, пусть немедленно сообщит! «Опять кто-то сбежал…» — лениво подумал Моранж. Друзья часто говорили о побеге. Особенно Леклер. Он мог часами рассуждать о том, какие вещи надо брать, в какое время лучше убегать (ранним летом), как миновать такое количество дверей и решеток, чтобы не быть пойманным. На самом деле, как Моранж и предполагал — было бы желание. Если забраться на крышу бани, то оттуда можно было при должной ловкости перепрыгнуть на дерево, а затем и на парапет, благодаря которому легко было миновать внутренний двор, КПП и ворота. С наружными воротами было сложнее, но если влезть по ежевике на забор… «Обдерешь руки!» — прервал тогда Моранж лихорадочно блестевшего глазами Леклера. Тот засмеялся и пожал плечами: «Чего не сделаешь ради свободы!». И вот кто-то опять сбежал, а Рашен срочно ищет свидетелей, чтобы как-то прикрыть свою задницу перед фликами. Учитывая, что мальчишки своих не сдавали, то процедура вполне могла затянуться надолго. Конечно, рано или поздно, но Рашену бы надоело их держать на улице, к тому же мелкие бы расхныкались. Зато в отместку за их молчание, директор лишил бы их ужина и прогулок. Такое себе удовольствие. «Очень не вовремя ты сбежал, парень!» — тоскливо подумал Пьер, пытаясь на глаз определить, кого не хватает в толпе. Очень хотелось есть и живот ненавязчиво напоминал о пропущенном обеде. — А я знаю, где он, — пропищал кто-то из малышей, и толпа мальчишек заволновалась. Корбен говорил, что крыс в интернате нет, потому что с ними «разговор особый», что бы это не значило. Но маленьких это не касалось, поэтому при них замолкали все секретные разговоры. А ребята постарше старались их избегать, что было не так-то и легко, потому что мелкие были приставучими, что тот репей. Моранж даже невольно посочувствовал незадачливому бегуну. Видимо, он как-то прокололся, попавшись на глаза Пепино, который простодушно сейчас смотрел снизу вверх на директора. — Знаешь? И где же? — Молчи! — крикнул кто-то из толпы, и Шабер, стоявший тут же, моментально подобрался и рявкнул: — Тихо! Закрыли рты! — Говорите, месье Пепино! Я предупрежу мадам Мари, она выдаст вам награду! — щедро посулил Рашен, бросая на старших ребят разъяренный взгляд. Обещание сладкого перевесило чашу весов, и Пепино, сунув в рот палец, не сомневаясь, ткнул другой рукой в Моранжа: — Вон он стоит. Пьер очень явно ощутил на себе выражение «взгляды скрестились». Как сказал в свое время Марк Твен: «Опустим завесу жалости над концом этой сцены».