Изгибы

Джетт с сипением выдохнул, отводя взгляд от стены сарая, у которой примостился стог сена и пара лошадей. Запах крови и душного навоза, холода ночи. Он прижал руку к животу. На предплечье среди всего остального многообразия обручей краснел красными стеклами недавно найденный браслет. Джетт ощущал не унижение, не злобу, не страх, а дикое раздражение. Из серии «Да что же это такое! Какая досада!» Главное, чтобы лютню не тронули, а то он лишится последней возможности зарабатывать. «Ну почему же… Есть еще вариант. Ты юноша видный, красивый. Найдешь бордель… Да и рыженькие там на вес золота…» Такие неуместные мысли показались столь смешными, что Джетт нервно улыбнулся. — Тебе смешно еще, сука?.. Молчать будешь? — А чего, спеть, что ли?.. — только и успел съязвить Джетт, как тут же кашлянул, кажется, порвав себе горло — чужой сапог со зверским хрустом приземлился прямо на грудь, выбивая воздух. Джетт сплюнул кровь, согнувшись так, что перед мутным взглядом замаячила блестящая пряжка ремня. Он судорожно задышал. В носу свербило. Перебирая пол ногами, он жалко прохныкал: — Чего вам надо хоть?.. Один из рослых мужчин, который только что треснул его в грудь, запрокинул голову с нервным смехом, заулыбался широко-широко и развернулся, покачав головой: — Вот же мразь, а. — Остальные мужики хранили траурное молчание. Походило на то, что они просто сопровождали безумца, дабы тот не наломал дров. По крайней мере, Джетт надеялся на это. Он плохо понимал ситуацию. Сжался у стены, пытаясь понять, сломаны у него ребра или нет, дышал так, будто легкие продырявились. Он просто хотел, чтобы это все быстрее закончилось. Пусть изобьют, так будет даже лучше — нарывайся, терпи побои, пока не потеряешь сознание и им не станет скучно. Тот мужчина, который и затолкал его сюда, выловив на выходе из таверны, куда-то ушел, и, пока Джетт был занят интересными мыслями о том, как же херово ему будет со сломанными ребрами, вернулся. Его руку оттягивал топор. Джетт нахмурился, сморгнул слезы. Его затошнило. Топор. Мужчины, тоже обратившие на это внимание, напряглись. Один, видимо, самый смелый, увидев, что остальные боятся лишиться руки или ноги, тихо положил руку ему на плечо и встряхнул: — Берт, ну его. Успокойся. — Я ему, блять… — Стóит он того?.. Ну? Агот вспомни, Кейрна… Не надо… Оставь… — Ты друг мне, Нейл? Скажи, друг? Хочешь, чтобы моя жена всю жизнь с платьем грязным ходила? Разговор заходил в тупик. Джетт истошно соображал, почему речь зашла о запятнанной чести женщины. Берту было наплевать. Он чувствовал только ручку тяжелого топора и выедающую ненависть. Кажется, жизнь Джетта держалась на том, с какой силой Нейл сжимал плечо Берта. — Давайте просто поговорим, — просипел Джетт. Если топор сжимает дрожащая рука, принадлежащая нервному, разъяренному мужчине, ты сам беззащитен, а на твоей стороне никого — Джетт не исключал, что Нейл сдастся после первого же рычания друга, — ситуация плохая. Паника налетела волной, вместе с тошнотой и слезами. Джетт попробовал сесть прямо, но по голове будто треснули ведром, и он поспешил остаться на месте. Его трясло. — Я н-не трогал вашу Агот и пальцем!.. — Увидев вспыхнувшие глаза Берта, Джетт резко понял, что говорить этого не следовало, и поплыл по другому руслу: — Я могу заплатить. Берите все… Все, что у меня есть. У меня есть монеты, бусы, браслеты — з-за них можно получить немало, если знать, кому продавать. Я могу… — Заткнись. Стало тихо. Джетту до безумия захотелось перекатиться на колени и вывернуть желудок, но было страшно двигаться. — Что с колченогого взять? Забери у него все, да и дело с концом, Берт, не выдумывай. — Уже громче и почти умоляюще: — Парень, отдавай все, что есть. — Да блять… — выдохнул Берт. Джетт трясущимися руками быстро принялся возиться со своими предплечьями. Развязывал, рвал, расстегивал, стягивал, складывая все браслеты в сумку на бедре, в которой лежал мешочек с монетами и кусок хлеба. Бусы, вплетенные в волосы, он буквально выдрал. Отцепив сумку, протянул ее, поморщившись от боли в грудной клетке, но не зацикливаясь на ней — лицо пылало от сладкого облегчения. Нейл мягко принял сумку, взглянув на Джетта коротким и мрачным взглядом. Джетт понял это как «Куда полез, а. Радуйся, что отделался малой кровью». — Все, идем, Берт, идем… — Но Берт все стоял, опустив голову. Нейл потянул настойчивее. Напряжение росло, перебирало нервы, растягивало сухожилия. — Пошли отсюда. — Браслет Агот?.. Нейл хрупко вздохнул и пошарил в сумке. Момент длился вечность. Нейл колебался. Джетт понял, сразу все понял. И чуть не разрыдался — ну конечно, тот браслет, который он нашел у дороги по пути в деревню, принадлежал жене Берта. А тот, напившись и увидев браслет на руке барда, развлекающего сброд в таверне, сложил два и два, правда, взяв эти числа откуда-то с потолка. «Агот не достойна такого ревнивца». «Да, Джетт, просто прекрасные мысли на смертном одре». Нейл облизнул губы и, видимо, решил бороться за жалкую душонку случайного парня до конца: — Да, но послушай, она же его потеряла… — Ты его выгораживаешь? — прорычал Берт, пихнув Нейла плечом, но тот уверенно сжал его запястье. — А может, это ты ему браслет подкинул, а? — Берт, ты пьян, — простонал зардевшийся Нейл, дергая его прочь, а затем обратился к остальным: — Помогите, придурки! Те словно одумались, закопошились, наконец поняв, что топор вовсе не игрушечный, а мужчина — не маленький, обиженный ребенок. Один из них — коренастый, с румяным от алкоголя лицом, но, тем не менее, с трезвыми, голубыми глазами, — двинулся к Джетту и мягко помог ему встать, роняя извинения. Еще два попробовали забрать у Берта из руки топор. Джетт привалился спиной к стене и заскулил, инстинктивно сжав в дрожащей ладони гриф лютни, которую сунул ему в руки мужчина. Тот смотрел с таким извинением, что Джетта опять затошнило. Он утер кровь с подбородка. Мужчины все уговаривали Берта, а тот упрямо не хотел слушать. — Тебе не нужна кровь, а твоя Агот — женщина верная, умная, она бы ни за что с бродягой не связалась, Берт, тише, успокойся… — Дай хоть вдарю ему!.. — Да хватит с него, бухой ты идиотина! Потом жалеть будешь! Возня, крики, горячий воздух. Джетту все это начало знатно надоедать; его позорно трясло, в горле закипало что-то отвратительное и жгучее. Не то чувство собственного, испачканного и невесть откуда взявшегося достоинства, не то просто обида на весь мир и раздражение сразу на все живое. Втянув воздух, он злобно, хриплым голосом загремел: — Ну, видимо, Агот и раньше давала повод сомневаться в ее верности. Хотя, смотрю вот на тебя, и думаю, что она права — даже с рыжим оборванцем спать приятнее, чем с кучей конского дерьма! Наверно, на добрую вечность все в сарае замерло. Крик Джетта впитался в каждую ветхую дощечку, в каждую сухую травинку сена. Ночь задержала дыхание, звезды утихли, в полумраке сверкнул топор, а затем эта искра чуть переместилась, раздалось разноголосье мужских криков, и в следующее мгновение Джетт завалился вперед, потому что эта искра с треском врезалась ему в колено. Ночь выдохнула. Джетт, кажется, закричал, сворачиваясь клубком и захлебываясь в крови и стонах. — Берт, сука… — Валим!.. — Дак парень же… — Сам виноват! — Нельзя так… — Ну давай, волоки его до таверны, проси лекаря! Объясняй, почему это у него топор в ноге застрял!.. Идиот… Берт… Не было сил двигаться, дышать. В ушах звенела боль. Боль, боль, боль. Топот и голоса вскоре стали тише, как и дыхание и мысли Джетта. Он успел подумать, что умирает.

*

Первым делом, проснувшись, Джетт не подумал о том, что он лежит в теплом номере постоялого двора, в мягкой, чистой постели, вовсе нет. Он не успел заметить ухоженность номера, разные бинты, бутылку водки, отвары, бальзами, флаконы и инструменты, лежащие на столе. Не обратил внимание и на таз с окровавленной водой, и на лежащую рядом рваную, испачканную в крови одежду. Все эти мысли пришли к нему после того, как он откинул одеяло, неловко рухнул на пол, задохнулся от боли, пронзившей колено и ребра, но все-таки с облегчением нащупал под кроватью медный горшок и вывернул туда желудок. Сел на пол, привалившись спиной к кровати, запрокинул на нее голову. Боль пульсировала, голова трещала, а во рту было гадко, тело пылало. Он неловко дополз до стола и, упираясь на здоровую ногу, кое-как сел. Главное — узнать, где он. Кто его выходил, сколько времени прошло, уцелела ли лютня. Нужно будет договориться с лекарем — цирюльником?.. — об оплате. Искать новую, приличную одежду, в кратчайщие сроки заработать как можно больше денег, чтобы попутными телегами добраться через деревни до столицы. Джетт зарылся ладонями в волосы, взъерошил их, сцепил пальцы на затылке. Колено пульсировало под тугой повязкой. Джетт даже не пытался им шевелить. И без того больная нога теперь не будет сгибаться или разгибаться в общем. Джетт крепче, до боли сжал волосы, судорожно вздохнул, думая, что вот-вот разразится рыданиями, но просто устало закрыл лицо ладонями.

*

Цирюльник, назвавшийся Тианом и выходивший его, оказался, что называется, «своим мужиком». Спокойным, с хмурыми бровями и чуть хриплым, плавным голосом. За распитием вина — которое Джетт пил, не чувствуя ни вкуса, ни опьянения, желая просто заполнить пустоту в желудке — он пояснил, что Джетта нашел конюх. Думал, что тот лежит мертвый, отдался панике, но потом понял, что Джетт дышит. — Я тоже сначала подумал, что ты уже все. Как котенок, которого телегой переехали. Кишки наружу, но пищит еще, пытается выкарабкаться. А ты живучим оказался. — Джетт вяло улыбнулся. — Ребро сломано, но ничего не задело, слава Барсу, хоть тебя помотали на славу. А вот колено… Тут он чуть подался в сторону, наклоняясь и опираясь о стол, и Джетт послушно повернулся. Тонкие, умелые пальцы скользнули по бинту, огладили коленную чашечку. Джетт глубоко дышал. Больно. — Ты хромым был, да? Кивок. — Ну, радуйся. Джетт нахмурился, сжал кружку. — У всех врачевателей специфичное чувство юмора? — пробормотал он. Уголок тонких губ Тиана поплыл чуть вверх. — Я на шутника похож? Слушай. — Он сел прямо. — У тебя с рождения колено было не в правильном положении, верно? В столице тебе, еще младенцу, чашечку должны были вставить на место, и ты б ровным рос, но, видать, в провинциях вообще никого нет. И ты… В перепалку ввязался? — Тиан помотал головой, прерывая Джетта, который уже был готов начать говорить: — Мне неважно, что у тебя там и как. Без обеих сторон правду не выяснишь. Так вот, топор врезался обухом, к твоему счастью. И вставил коленную чашечку на место, чудом ее не раздробив. Просто вообрази свою уникальность и удачливость. Джетт вздохнул, отпил вина. Теперь в груди стало действительно тепло. Его чуть затрясло от волнения, но часть разума отсекала позитивные мысли — не может же все быть так хорошо. — То есть… — Топору ты теперь обязан своей ровной походкой. Отек спадет через неделю-две, а там лучше поискать какого-нибудь целителя или целительницу. — Короткая дробь пальцами по столу. Джетта опять затошнило. — Понимаю твои чувства. Сейчас ты будешь плакать — Странник знает, от чего — затем, может, прогододаешься, а потом успокоишься. Оставить вино? Джетт, пожалуй, слишком резко прохрипел: — Да. Пожалуйста. — И уже в спину удаляющемуся Тиану: — И можно… — Сильвия сейчас принесет тебе еды. Одежду тоже предоставим, голым ты отсюда не уйдешь, да и пару серебряников тебе выделим. — Мне нечем платить, — прозвучало довольно упрямо. Тиан замер в проеме, а затем оперся о него плечом, развернувшись. Темные глаза смотрели со строгостью. — Ты совсем еще молодой юноша, вся жизнь впереди. А мы уж точно не обеднеем, если поможем тебе самым малым. Ты, парень, не дурак, я же вижу. Не ерничай. Вместо «спасибо» Джетт кивнул. Тиан, кажется, тихо хмыкнул и закрыл за собой дверь. Джетт окинул взглядом заставленный стол, который начал мутнеть и расплываться из-за слез, заполнивших глаза. — Берт, блять… — Джетт тихо всхлипнул и широко улыбнулся, придерживая ребра и морщась от боли. Но она не мешала ему радоваться непонятно чему и хохотать, мокро всхлипывая. — Сука… В один день потерять все и обрести нечто новое.