Изгибы

Дарья Виардо — Солнечное Сплетение

Юноша с серо-голубой кожей замер. Стройная нога с сильными мышцами выгибалась, удерживая маленькое, но крепкое тело, корпус был наклонен вперед и чуть повернут в сторону. Вторая нога была согнута, и аккуратные пальцы были чуть сжаты, так, что почти слушался их хруст. Одна рука, утыканная каркасом из проволоки, невнятно отброшена куда-то назад, вторая же, не менее изувеченная, находилась впереди, готовая развернуть все тело, дать импульс движению, скачку, прыжку. Вместо лица — невнятное месиво, пародия на нос с крохотной горбинкой, рваная линия заместо рта. Он ждал, когда его закончат, и он сможет услаждать взгляды людей обаянием своего тела, позы, крыльев и чуть мечтательным, романтично-напряженным лицом. Перси вздохнул и отвел от него взгляд, вытер мокрые руки передником. — Твое имя Алес, — пробормотал Перси. — «Крылатый». Да, весьма оригинально, но звучит, согласись? Он далеко не впервые дает имя своей скульптуре, которая затем отправлялась к владельцу — и каждый раз Перси будто отдавал кусок плоти, чувствуя себя точно мать, которая сначала вынашивала дитя под сердцем, испытывала муки, а потом узнала, что ребенка отбирают. Перси все еще не может забыть Хувиса, которого вылепил еще четыре года назад — его первая работа, завершенная целиком и полностью. Было странно смотреть в безмятежное лицо с чуть легкой улыбкой на губах. Вихрастые волосы, чуть игривые, прикрытые глаза, кулак, подпирающий щеку, голый торс. Тощее тело, такое, что каждый позвонок можно было сосчитать, и те бы отозвались, стоило только провести вдоль спины деревянной палкой. Изо лба — козлиные рога, туго закручивающиеся вверх на добрых три локтя, — «Пожалуйста, только не надо на них ничего вешать…» Бедра покрыты пушистой шерстью, которая густела и густела ближе к ступням, а ноги меняли форму, становясь на концах туфлями-копытами. Перси тогда чуть ли не плакал, испытывая непонятное, тянущее давление в груди. Уже позже привык. Понял, что его творения не будут дышать, улыбаться или хмуриться. Это были странные мысли, потому что он как-то привык к обратному. В коридоре было тихо, царил полумрак. Перси устало разглядывал отстветы закатного солнца на стенах. Заприметив вынырнувшего из коридора Петера, улыбнулся ему и тому, как он весь вытянулся и замахал ему рукой, становясь рядом и подстраиваясь под его шаги. Тревога, будто испугавшись светлого Петера, тут же поспешила сбежать из груди Перси, пугливо нырнув в тень. Перси стало спокойно. В общем, как и всегда рядом с мягким, сияющим Петером. Он помнил, как они начали общаться. В саду было прохладно; вечерний, пасмурный ветер уже неприятно холодил кожу, но Петер упрямо сидел на скамейке, скрестив ноги и закутавшись в плащ. Замерзшие пальцы почти не слушались, но он упрямо оставлял линии на странице блокнота, то и дело сверяясь с натурой — раскрывшемуся бутону дикой розы, который выделялся среди других алеющий огоньков. Куст тревожно качался из-за ветра. — Т-ты… Ты и есть Барс?.. Перси тихо улыбнулся краем губ — приучился улыбаться именно так, чтобы вторую половину лица не начинал колотить нервный тик, — и поднял голову, наткнувшись на покрытые едва заметными, летними веснушками щеки и светло-карие глаза. Петер тут же отвел взгляд. Ветер нещадно трепал его пушистые кудри, отросшие за год и сцепленные на затылке заколкой. Петер неловко стоял, чуть подавшись вперед и скрестив руки за спиной. Видно было, что он едва собрался с силами, чтобы подойти и уж тем более заговорить. — Ты так спрашиваешь, словно я кусаюсь. Или у меня третья рука или нога, — тут голос Перси предательски дрогнул. По сути, так оно и было. Но заставил себя дальше давить тихую, половинчатую улыбку. Петер, наверно, захотел выпрямиться, но покраснел, и Перси догадался, от чего — мальчишка не хотел обижать Перси своей ровной фигурой. Вместо этого Петер неловко сел рядом, чуть поодаль. Не хочет садиться ближе?.. Просто не желает нарушать личное пространство?.. — Ты… — Вздох и отчаянное: — Ты часто рисуешь. У тебя такой дар? Дар художника? Перси понял, что Петер хотел сказать что-то совсем другое. — Не совсем. Это как смазывание смычка канифолью перед игрой. — А что тогда является самой игрой?.. — Гончарное дело, кажется. — И ты делаешь рисунки, а потом лепишь их из глины? — В голосе звучал неподдельный интерес. Перси закрыл блокнот и привалился спиной к спинке скамьи, и Петеру пришлось повернуться и положить щеку на плечо, чтобы продолжить смотреть ему в лицо. Хотя это его и смущало, судя по бегающему взгляду и румянцу на щеках. — Очень… Довольно символичный дар. Если учесть, что ты, ну, — он повертел запястьем, — создал королевство, разных существ и… Все такое… — Ну, я могу вылепить и обжечь лишь малое. К примеру, я не смогу вылепить какое-то чувство так, чтобы оно не имело четкой формы. Горечь потери, к примеру, обретает форму матери, оплакивающую сына. — Или брата сестру, — пробормотал Петер. Перси тихонько накрыл его ладонь своей. Петер не отдернулся. — Верно. А спокойствие, наступившее после смирения… — Выглядело бы, как одинокая тишина. Спокойный разговор креп, и Перси мог поклясться, что Петер ощущал то же, что и он — какую-то надежду на то, что они подружатся. Это были приятные и трепетные мысли. Петер сжал его пальцы, и Перси окончательно в этом убедился. Кажется, Петер весь этот год пытался влиться в дворцовый ритм и найти друзей, но никак не решался. Может, считал, что он не ровня детям придворных. И сейчас Петер был спокоен. Перси тоже. — А почему ты… — И Перси тихо, почти испуганно ойкнул — неожиданный порыв ветра взъерошил его волосы и вырвал из закрытого блокнота вложенные листы. Петер быстро их собрал, и Перси даже не пришлось вставать со скамейки. Он принял собранные листы, вложил их обратно и молча поблагодарил, а Петер и не ждал чего-то бурного. Он сел рядом, но уже расслабленно. — Что «почему»? — спросил он. — Почему ты не на уроках? Вроде, сейчас должен быть вокал. — Вокал, — глухо повторил Петер. Темные брови чуть нахмурились. — Не нравится мне этот вокал. — Ну, все прийдет со временем. К тому же, у тебя музыкальный дар. — Я не к тому… — И Петер выдохнул, начал теребить манжету. — Неважно. — Он коротко облизнул губы, решив сменить тему, и протараторил: — Ты не будешь занят сегодня, часов в восемь вечера? В груди у Перси будто замурчала пушистая кошка. Он мотнул головой. — Я буду ждать тебя в библиотеке, Петер. Розовые губы растянулись в широкой улыбке. Мальчишка, счастливо улыбаясь, рассыпался в обещяниях и прощаниях. Перси долго смотрел вслед удаляющейся тонкой фигуре, которая то и дело срывалась на быстрый шаг и тут же будто бы стыдливо замедлялась. Удивительно то, что Перси ждал его. Сам бы себе не признался, что хотел общаться с Петером, узнать его лучше. Они оба были одинокими, а так хоть нашли что-то друг в друге. Еще удивительнее, что Петер действительно пришел тогда. — У тебя круги под глазами скоро переползут на щеки, — прищурившись, улыбнулся Петер. — Клянусь, еще раз увижу, что ты так поздно покидаешь мастерскую — буду тебя оттуда выкуривать. — Кто бы говорил. Ну-ка, дай… — Перси ловко схватил хохотнувшего Петера за запястье и разглядел мозоли на самых кончиках пальцев. — Опять играл в башенных этажах? — Ну надо же как-то готовиться к балу. — Но он сжал пальцы в кулак и мягко высвободил руку. Перси секундно поджал губы. Сбегать в башенные этажи — необходимость. Если Петер будет упражняться в покоях, то это вызовет яркое неудовольствие его соседей. Какое-то время они шагали молча. Каблуки Петера отстукивали гулкую дробь. Перси ждал, когда тот соберется с мыслями. Наконец, Петер прочистил горло и тихо заговорил: — Я хочу пригласить на бал одну девушку. Перси вскинул брови. Вот этого он не ожидал. — Какую? — чуть резковато спросил он. Петер неловко почесал шею, запустив ладонь под свои распущенные, длинные, пышные кудри. Не срезает их в память о сестре. — Ну, пусть это будет сюрприз. Я приглашу ее завтра. У нее как раз будет неделя на размышления. — Петер покусал и без того изувеченные губы. Перси задумчиво, украдкой разглядел его сведенные на переносице брови, румянец на щеках, тонкие косички, заплетенные на висках. Здоровая, пылкая юность, самая пара влюбляться и пробовать новое. Перси даже по-доброму завидовал ему. Они остановились на перекрестке коридоров. — Ой, мне… Пора расходится?.. — Я хотел еще в зал с хламом зайти… — Перси, как думаешь, у меня хватит сил ей признаться? То есть, она согласиться? — неожиданно резко спросил Петер, покраснев еще пуще. — Ты, как-никак, дольше, чем я, живешь. — Петер. — Перси неожиданно для самого себя сглотнул и ощутил в груди натянувшееся напряжение — Петер отводил взгляд. Это было непривычно. И почему-то действовало на нервы, но Перси приказал себе быть спокойным: — Все зависит от тебя самого. Но этого не стоит бояться. Ошибка — не конец света. А сейчас постарайся выспаться, а то ты, когда не выспавшийся, выглядишь еще более нервным. Петер с улыбкой поблагодарил его и попрощался, неловко хлопнув по плечу. Перси не стал провожать его взглядом. Перси был ошарашен своей реакцией на такого вот Петера, но тряхнул волосами. Не надо об этом думать. Лучше продолжать игнорировать непонятные мысли и чувства. Во дворце было множество самых разных комнат. В некоторые было просто страшно заглядывать, в других копился хлам, который самые разные мастера и мастерицы то и дело разгребали. Король Эдвард, как поговаривал Совет (конечно, делая это неуважительным, громким шепотом), стал новым Ингваром. Такое сравнение, безусловно, должно было греть душу, кипятить кровь и взваливать на плечи короля ответственность — «назвался груздем…» и все такое, но изъяны были в политике обоих королей. Можно было подумать, что Эдвард нагло копирует идеалы своего далекого предка, но нынешний король делает это неосознанно. Будто история действительно повторялась, но будучи отраженная в озерной, волнующейся глади. В многочисленных хрониках, хранящихся в малой библиотеке, указывалось перьями современников, мол, король Ингвар «превратил дворец в проходной двор. Умилительно наблюдать за увядающим королевством, когда оно еще пытается дышать; люди в волнении и в панике стремятся что-то исправить, и на измену никто и не думает покушаться — у короля ведь огненные звери, а кому хочется прослыть глупцом». Зверей не было, но была надежда. Воры все еще существовали, но скорее как традиция и нежелание отпустить прошлое. Дворец с каждым годом все больше напоминал ту же громаду, что стояла и триста лет назад — живую, дышащую, болтающую и поющую. Туда-сюда сновали мастера и мастерицы: придворные и слуги, люди из-за пределов дворцовых стен и просто странники из далеких городов. Сейчас же, на розовом закате, не было почти никого. Перси чуть воровато петлял по коридорам, пока, наконец, не достиг цели: высокие двери с резьбой в виде самых разных предметов, вещей, зверей и даже еды. Большая зала вся была заставлена всякой всячиной, самой пестрой. Полки у стен, шкафы, ящики, подвешенные к высокому потолку механизмы. Перси на минуту задержал дыхание — ужалила мысль о том, что он не найдет стек с петлей, но после рассуждения о том, что в любом хаосе есть свой порядок, он все же нашел его в аккуратной горе хлама, принадлежащей гончарному делу. Удовлетворенно обведя широкий зал, похожий на другой, странный мир, точно заинтересовавший бы скриплеров, Перси не сдержался от нежной улыбки — сколько же людей здесь переломают себе ноги и руки, сколько же пылающих сердец будут искать то самое, что поможет им найти свое место. Поразмыслив, Перси задумчиво двинулся чуть дальше, огибая столы, на которых возвышались аж до самого потолка горы полезного хлама. Шестеренки самых разных размеров, нитки, клубки, кисточки, краски, лески, палки, струны, — и все это самых разных форм, цветов и видов. Перси немного покопался в ящике со смычками и нашел-таки прямоугольный, небольшой ящичек с канифолью. Для Петера. Под ногами лежали листы, покрытые ковром из пыли, и них белыми пятнами отпечатывалась подошва ботинок. С интересом Перси направился к накрытому тканью… Очередному механизму, о принципе работе которого догадается лишь сам мастер? Просто куче? Ткань мягко рухнула на пол, подняв в воздух пыль. Белоснежная девушка скромно скрестила на плечах руки, что, впрочем, не помогло ей уберечь от чужих взглядов свою аккуратную грудь. Животик, скрещенные ноги, покрытые тканью, волосы в узле, аккуратные изгибы шеи и спины… Перси завороженно разглядывал ее изящное, обнаженное, чуть сгорбленное тело, подавшееся чуть вперед. Решил рассмотреть со всех ракурсов. Впадина на бархатном бедре, ложбинка меж ягодиц, позвонки, прорывающиеся через тонкую кожу. Идеальность. Четкая, мягкая и нежная. Перси протянул руку и огладил ее острую лопатку. И уже костяшками провел вдоль позвоночника. Рука задрожала. Перси поспешил удалиться. По пути зацепил плечом какую-то торчащую кисть, и та, упав, утянула за собой пару грязных банок. Грохот только сильней раззадорил неприятное ощущение в груди, и Перси почти испуганно сжал дрожащие кулаки. Он чувствовал себя так, будто увидел что-то, не предназначенное для его глаз. Внутренний покой странно пошатнулся. Захотелось сжаться. Пропасть. Укрыться от посторонних глаз. Покои встретили его терпким, родным запахом сухих роз и глины. Перси позвал слуг, и, пока те готовили ему ванну, сидел на кровати, отвернувшись от двери, ведущую в ванную, и расплетал косицы. Соколиное перо, пара серебряных бус. Он положил это все на столик у постели, рядом со стеком и канифолью. — Ванна готова. — Свободны, — привычно отозвался Перси. Дверь, ведущая в покои, закрылась. Перси, вздохнув, принялся раздеваться, и, привычно игнорируя зеркало, двинулся в ванную. Он едва не заснул в горячей воде, пахнущей вербеной, шалфеем и маслами. Поднял руку, пошевелил пальцами. Свечи подсветили исходящий от распаренной смуглой кожи пар. Перси задержал дыхание и немного скатился вниз, так, что рот и нос оказались в воде. Вода залилась в уши, пена грозила разъесть ему глаза, но Перси закрыл их. Тихо. Только растворившееся паром тело. Только биение сердца в горячей воде. Если бы Перси, выйдя из ванной, просто лег в постель, то, может быть, все было бы спокойно. Он забыл бы о том, что Петер избегал смотреть на него, забыл бы ту изящную девушку, забыл бы свою усталость, подарившую ему тяжелые, едкие мысли. Но это произошло. Перси привычно чуть поджал пальцы, когда вылез из ванной и обжегся о холодный пол. Обернул бедра полотенцем, заплел волосы в слабую косу, вплетя ленту. Бесшумно вышел из ванной. И, проходя мимо туалетного столика, бросил на него взгляд. Всего лишь мгновение, ничтожное, как рассеянный взмах ресницами собеседника, когда тот чего-то не понял, или царапина от молнии на небе. Взгляд темных глаз помутнел. Перси захотел отвернуться, скрыться. Желание заскребло кожу изнутри. Перси задохнулся, скрестил руки на животе, но упрямо смотрел на свое отражение, как смотрят на труп, в котором уже возятся опарыши. Он будто впервые себя увидел. Это тощее тело с впалой грудью и просвечивающими сквозь кожу ребрами. Нескладную фигуру. Удивительно нескладную. Кривую. Он всегда таким был?.. Или сегодня стало хуже?.. Перси повернулся, чтобы получше разглядеть свою спину, все вспоминая увиденную недавно статую. Позвоночник шел прямо, но пара позвонков меж лопаток уходила в бок, образуя отвратительное искривление. Перси приучился это не замечать, и остальные отчаянно игнорировали это. Уродство, самое настоящее. Перси царапнул лопатку. Он кое-как доковылял до постели, закрыл лицо ладонями и судорожно вздохнул. Точно, сегодня стало хуже. И это будет продолжаться. Петер это уже заметил. Петер наконец начал замечать, что сломанная фигура Перси не становится ровнее, а только лишь хуже. Заметил своего друга, перестал делать вид, что все нормально. Перси не плакал. Стало спокойно, будто он наконец разгадал какую-то загадку. Только не ясно, что же теперь делать с ответом. — Ты грустил когда-то из-за… Ну… — Петер неловко покраснел, но все-таки упрямо договорил: — Из-за своей спины? Перси улыбнулся краем губ. С них легко слетела простая, ставшая родной ложь: — Может, немного. Но чтобы прямо убиваться… Ты же не плакал из-за веснушек? А они ведь просто твоя особенность. Петер кивнул. А потом вдруг накрыл его ладонь своей и коротко облизнул губы: — Я не хочу, чтобы тебе было грустно, Перси. Перси лег на кровать. Неудобно лежать на кривой спине. Петер, зачем же ты лгал? — Я думал, мы друзья. — Потолок ответил молчанием. Перси закрыл глаза. — А тебе, наверное, просто было скучно. Завтра ты пригласишь ее, а про меня забудешь. Что ж… «Ну и ладно,» — хотел прошептать Перси, но замер. Это было бы ложью. Он лег на бок, поджал колени к груди, чувствуя капли, стекающие по спине, шее и щеке. Может, от мокрых волос, а может, ему действительно больно. Ну ничего. Это же его природа. Это нельзя изменить. Сколько таких людей было, и сколько же мучений они переживали? Перси вспомнил яркого, веселого Джетта с больным коленом. Надо брать с него пример. Когда слуги слили ванну, Перси лег в постель. Луна, заглядывающая в покои, звенела холодом, прохаживалась своим ярким светом по постели, оглаживала его лицо. Нельзя отчаиваться. Завтра все будет хорошо. А Петер, наверно, просто переволновался и по прежнему дорожит своим другом. Они ведь сплелись, столько раз друг другу помогали, столько раз выслушивали друг друга и делились самым сокровенным. С этими расслабляющими мыслями Перси и заснул, хотя тревога все-таки текла по всему телу ледяными каплями.