Изгибы

Коридоры дворца дышали пылью. Природа хранила траурное молчание. Лишь ветер пел панихиду, волнуя кроны деревьев и черепицы. Генри тихо подошел к двери кабинета своего брата и вдруг остановился. Задержав дыхание, он прижался ухом к замочной скважине. Брат шагами мерил комнату. Кажется, Генри даже слышал его тревожные мысли. Надо просто сказать все как есть. Эдвард сильный. Он справится. К тому же, они уже были готовы к худшему. Заслышав возню, Эдвард повернул голову в сторону двери и весь вытянулся, увидев брата. — Ну, что там?.. — У тебя родился наследник. — И Генри осекся. Стальной взгляд брата прошелся по его лицу, позе. Неверяще взглянул прямо в глаза. И разом Эдвард обратился в усталость — тяжело осел в кресло и вжал пальцы в висок. Генри словно только сейчас обратил внимание на седые пряди на висках, которые в золотых волосах блестели серебряными нитями. Сначала потерять отца и пытаться не сломать позвоночник под тяжестью навалившийся отвественности в лице управления королевством, затем обрести надежду в виде жены и своей королевы, почувствовать пылкую любовь. Возражать против наследников, просить подождать хотя бы пару лет, но сдаться перед упрямым характером возлюбленной. Действительно упрямым — по слухам Совета, даже сумасшедшим. Ведь какая девушка посмеет обрезать свои чудесные волосы ради какого-то там удобства, пускай новые ремормы и подразумевали общую свободу мнений в отношениях как мастеров, так и мастериц? Упертая, пылкая. — Она все-таки не выдержала, — пробормотал Генри. Сколько раз Флорианна доказывала им, что все будет хорошо? И в какое же ничтожное мгновение она перестала дышать? Генри вспомнил, как она в последний раз сжала его ладонь, как дрогнули ее ресницы, как на ее губах погас выдох. И как Странник мягко закрыл ее глаза, незамеченный в общей суматохе и криках только-только родившегося младенца. — Эдвард… «Мне жаль». «Она понимала весь риск». «Ты не должен себя винить». Но разве это поможет? Глаза Эдварда покраснели. Ветер трепал занавески и наматывал на палец пряди отросших волос короля. — Как там… Н-наследник?.. — будто из вежливости и желания поддержать разговор спросил он, но голос дрогнул и укатился в шепот. Его Фло больше нет. Чудесной Фло. Он надеялся, что все будет хорошо. — Мальчик в полном порядке. Роза его вскармливает. Как вы собирались его назвать? — тускло спросил Генри, пытаясь поддержать спокойную беседу. Эдвард судорожно вздохнул. — Девочку я предложил назвать Амалией. Амалия Олден. Красиво звучит, да? — Эдвард нашел в себе силы тихо улыбнуться, показывая, что он держится. — Мальчика она хотела назвать Александром. — Александр Олден, — проговорил Генри. — Наследный принц Волшебного Королевства, сын короля Эдварда Олдена. Было странно осозновать, что его брат стал отцом. А сам Генри, кажется, дядей. На похоронах было душно. В этой тишине иногда раздавались рыдания, в которых Эдвард честно старался видеть не подхалимство, а искреннюю горечь. Потому что сам он отчаянно старался держать лицо. Склонившись над гробом и оглядев лежащую в окружении лилий, розмарина и голубых гиацинтов Флорианну, Эдвард замер. Легкое платье, в которое нарядили ее уже мертвое тело, открывало вид на ее белые плечи, руки и грудь. Эдвард разглядывал рисунки на ее теле. Руки были покрыты тонкими, черными узорами, которые складывались в цветы, звезды или зверей. Все она делала себе — и не только себе — сама — таков уж дар. Странный, непривычный. Эдвард помнил жар ее кожи и тела. То, с каким трепетом он целовал ее. Помнил ее смех. Запах. С каким упертым лицом она тащила его прочь из кабинета поздними вечерами или щелкала Джетта по носу, когда тот, разговаривая с ее животом, ронял веселое «Слыхал, как они тебя назвать хотят? Алекс! Не был бы ты принцем, то оказался бы лишен всех радостей личной жизни…». Ее мягкую улыбку и голос. Ее любовь. Совет шептал «король еще совсем молод, он обязан найти новую королеву. Один болезненный наследник — ничто», и это вызывало тошноту у Эдварда и вспышки агрессии у Генри. Но все, что они могли делать — это игнорировать. Закрывать уши и пытаться не сорваться. Было страшно осозновать, что это маленькое, сопящее в колыбели существо — его ребенок. — Ты смотришь на него так, словно ожидаешь мудрых речей, — мягко улыбнулась Роза, сидящая рядом. Круги под глазами из-за бессонных ночей, когда приходится вставать и утешать детей — свою дочку и принца. — Скорее когтей. — Можешь взять его на руки. Не бойся. О, Эдвард боялся. Хрупко нырнул руками в колыбельную, осторожно подсунул руки под сверток и медленно поднял, прижав к своей груди. В этот момент, чувствуя теплое, младенческое тело, Эдвард понял весь груз отвественности. — Роза, мне страшно. — Фло бы не боялась, — тихо отозвалась Роза. Чуть поразмыслив, Эдвард совсем невесомо коснулся губами лба младенца. Это его сын. А Эдвард — отец. Солнечные лучи осветили короля, который осторожно прижимал к своей груди своего сына. И луна же осветила сраженного тоской отца, который ронял слезы над колыбелью. Было сложно. Первые семь месяцев казались одним длинным кошмаром, и если бы не Роза, согласившаяся взять под крыло еще одного ребенка, то Эдвард бы рвал на себе волосы — не мог принять мысль о том, что придется давать ребенка какой-то левой кормилице. Тяжесть отвественности. Безусловно, это ребенок королевских кровей. Ему наймут гувернера или гувернантку. Он будет обучаться наукам и грамоте, азам управления кооролевством. Они будут далеки друг от друга. И все же Эдвард дал обещание, пока пытался не плакать и смотрел на портрет Флорианны в зале предков. Ее голубые глаза навеки сохранили юный блеск. Эдвард будет лучшим отцом. Приложит все усилия к тому, чтобы быть рядом с ребенком, поддерживать его. Александр не будет расти в смутном ощущении того, что все его ненавидят. Эдвард постарается. Когда ребенок проснулся, тревожно завозился и заплакал, будто ощутив мысли отца и испугавшись их, Эдвард встрепенулся, как очнувшийся ото сна ворон, и с испугом принялся что-то шептать. Собственные слезы тут же высохли. — Прости, малыш, прости, прости… — Он взял его на руки, сел в кресло. — Ну, чш-ш-ш… Я тебя люблю… Чистая правда. Чистая, как слезы младенца. Руки у отца всегда горячие. Александр плохо спал на руках у Розы, потому что чувствовал молоко, а голод не тетка. Первое время Эдвард боялся сломать это хрупкое тело, податливое, как размякшая глина; Роза тихо посмеивалась. Сама она прижимала к своей груди дочурку так крепко, что Эдвард ощущал за младенческие кости смутную тревогу, но, видимо, матери лучше знать. — Джетт… Джетт, да положи ты его!.. Роза мягко накрыла ладонью руку Эдварда и нежно улыбнулась, наблюдая за тем, как Джетт подкидывал в воздух хохочущего ребенка. — Да ладно, Эд. — Джетт весь аж искрился. — Все под контролем. Я же не… Ой! Эдвард подался вперед и крепко выругался, когда Джетт прижал Александра к себе в, казалось бы, последний момент. — Не ругайся при детях, — весело осадила его Роза. Эдвард закатил глаза. Но почему-то вид Джетта, смеющегося на пару с ребенком, грел сердце. Александр рос в любви. Засыпал в одной постели с отцом, ощущая его тепло и легкие поцелуи, чувствуя себя безопасно в крепких объятьях. Смеялся с Джеттом, слушал истории про самых разных тварей от дяди, засыпал на коленях Перси, рассказывающего сказки своим мягким, тихим голосом, прижимался к юбке Розы, пока та на пару с Симоном возилась с цветами, ковырял разные механизмы в мастерской Агаты. И знал, что отец всегда рядом, но не понимал причины его редких, непонятных взглядов, которые тревожили детское сердце.

*

Джетт лучезарно улыбнулся рубящимся в карты стражникам, и те чуть напряглись, крепче сжав веера из карт. Все, кто хоть раз играл с Джеттом, знают, что, едва заприметив его тонкие пальцы, нужно быть начеку. Мало ли, что этот фокусник выкинет. Однажды один отвлекся, глянул — а вместо козырной шестерки червей в его руке уже была пиковая дама. — Ну, как у вас дела? — Да все так же, — и Нильсен шлепнул карту на лавку между ними. Хэнк нахмурился и взял карты, чуть ворчливо бросив: — Полным ходом идет подготовка к празднику, Джетт. Нам всю ночь стоять и мерзнуть. Джетт сочувствующе положил руку ему на плечо и получше запахнулся в плащ. Промозглая погода самого конца лета. Листва и трава все еще зеленые, но готовые к скорой гибели от холодов. Сейчас он встретится с маленьким принцем и королем, Розой и Агатой, может, даже застанет тот редкий момент, когда Генри вернется во дворец после очередного похода, наконец-то с легкостью навестит Перси в верхних этажах, будет вяло учавствовать в подготовке ко Дню Звезд, проведует матушку в столице… — Мальчики, будьте так добры, отведите Уголька в конюшни? — попросил Джетт. Нильсен поднял взгляд и присвистнул: — Вороной, да еще и в яблоках… Хэнк в свою очередь обратил внимание на голые предплечья Джетта, выглядывающие из-под плаща и закатанных рукавов рубахи, и поднял темные брови: — Ты ж, бард, и в поэзии дока, и в торговле можешь щучий хвост продать, выставив его за русалочий. Чегой-то ты без побрякушек? — Долгая история. — Конь послушно двинулся за Нильсеном, степенно перебирая землю копытами. Джетт попятился в ворота, во внутренний двор. — Я как-нибудь обязательно расскажу. — Ты надолго к нам? Развернувшись спиной, Джетт неопределенно помотал рукой, мол, не знаю, посмотрим, но в карты мы перекинуться успеем. Хэнк вытянул ноги, подавляя желание взглянуть на лежащий рубахой вверх веер Нильсена, чтобы успешно и грязно сжульничать в дальнейшем, но замер, наконец-то сообразив, что не так было с походной рыжего барда. Но тот уже скрылся. Ботинки ударялись о гладь вымощенных булыжником тропинок. Понадобилось сделать, наверно, с двадцать ложных шагов, чтобы приноровиться к новой походке. Со стороны это явно выглядело так, будто Джетт хапнул пару-тройку кружек доброго вина и протрезвел в одно мгновение, заприметив свою жаркую любовницу. Для того, чтобы попасть в лазарет, нужно было для начала зайти во дворец со стороны сада. Джетт вдохнул цветочный запах, оглядел пестрые, нежные цветы… И замедлился, заприметив за ними светлую макушку. Макушка замерла вслед за ним. Стараясь не улыбаться, Джетт продолжил идти, принимая настолько фальшивый вид «я ничего не вижу и не слышу», что любой ребенок бы догадался, что это чистой воды обманка. Шаг, второй, третий… На не состоявшимся четвертом нога замерла в воздухе, и Джетт с задушенным, резким смехом поднял Александра на руки, прижимая его к себе. Тот обхватил его ногами за пояс и обнял за шею, впиваясь крепко-крепко. — Добрый вечер, ваше высочество. — Мальчик отстранился, заглянул в лицо и вдруг серьезно прищурился. Такая резкая смена слегка напугала Джетта. — Чего хмуримся?.. — Джетт медленно двинулся в направлении террасы, оплетенной клематисом, который бурно цвел фиолетовым пламенем. Несомненно, Роза постаралась. — Тебя заколдовали? Джетт как мог поудобнее подхватил мальчика одной рукой, чтобы второй заправить ему за ухо чуть вьющуюся, светлую прядь. Как же он скучал по этим голубым глазам… И как же больно бы Джетт рухнул на деревянный пол террасы, если бы вовремя не удержал равновесие, споткнувшись о последнюю ступеньку. Дальше он пошел уже не так уверенно. Тиан, конечно, помогал ему, как мог, учиться ходить, да и Джетт вполне спокойно делал ровные шаги без крепкого плеча под боком, но иногда все же забывался. Оставалось надеяться, что это забвение не распространится на непредвиденные ситуации. «Джетт, придется учиться бегать…» — А почему ты так решил? — Ну… Браслетов нет, бус. Волосы не заплел. — И мальчик хотел сказать что-то еще, но нахмурил темные бровки. Джетт тихо улыбнулся. — Меня не заколдовали. Скорее, просто ударили магией. Вжух, — и он щелкнул мальчика по груди. Тот тихонько засмеялся. Джетт вспомнил, с каким тошнотворным хрустом ломались его ребра. — Но я остался жив. — И дядю Генри тоже магией бьют? Джетт подавил хохот. — Да. Его уж почаще и по голове. — И совсем тихо: — То-то он такой отбитый… В коридорах Джетт чувствовал себя как дома. Особенно если учесть, что у менестреля и не было дома, как такового. Вечернюю, пасмурную темноту разгонял теплый свет от болотных огней. — А почему ты… Почему ты больше не хромаешь? Джетт крепче прижал детское тело к себе и поцеловал принца в висок. — Произошло чудо, — пробормотал Джетт. — Где твой папа? — А где твоя совесть? — Услышав знакомый голос, Джетт широко улыбнулся. Эдвард сверкнул на него своими пепельными глазами, медленно приближаясь. — Вот папа. — Да, я вижу. — Верни ребенка в сады. А то няня его хватится. И без того за тремя присматривает. — Джетт мягко поставил Александра на пол, и тот тут же взял отца за руку. — Идем, малыш… — Иду, родной. — Джетт, я не тебе. Джетт грустно вздохнул.

*

Выслушав все от начала и до конца, Эдвард вздохнул, сцепив пальцы в замок и утыкаясь в него носом. Джетт вяло игрался с пером, подперев щеку рукой. — Охереть, да? — Джетт… — Эдвард прикрыл ресницы, наблюдая за вертящимся и выгибающимся пером и тонкими пальцами. — Да, охереть. Джетт бросил перо и отзеркалил позу Эдварда. Их разделял узкий стол. Золотые волосы короля, заплетенные в косу, переливались под светом зажженных в кабинете свечей. Джетт разглядывал висящие на его шее очки на золотой цепочке. — Я мог бы поздравить тебя как следует, но слишком… Ошарашен. — Понимаю. — Джетт чуть отодвинулся на стуле, вытянул ноги, скрестив щиколотки, и сложил руки на животе. Его улыбка лукаво искрилась. — Сам так же уже неделю хожу. Представляешь, хожу. Не хромаю. — И — что удивительно — все прекрасно. Нет даже малейшего искривления. Или сильной боли. — И он умолк. Оба не понимали, что тут можно сказать. — Я рад, что с тобой все хорошо. — Сказал бы ты это не с таким кислым лицом, я бы даже умилился. Эдвард закатил глаза, но на губах все-таки заиграла свежая улыбка. — Я сейчас дам тебе денег. Через два дня будет ярмарка. Сходи туда, накупи себе всяких ювелирных изделий. Как голый, честное слово. — Джетт весело засмеялся. — Будет странно, если я выйду из твоего кабинета голым. Эдвард все-таки улыбнулся — по-настоящему, широко. Мягко снял с шеи очки, отстегнул золотую цепочку. — Держи. — Джетт выгнул брови. — От добра не отказываются. — В последнее время благодать слишком уж остро меня опекает. — Подарок от короля. — Ну, я мог бы пойти по стопам романтика… — Джетт мягко принял цепочку, ощущая какой-то трепет, обернул ее пару раз около предплечья и застегнул. Звенья искрились веселым блеском. — Попросить золотую прядь ослепительно красивого, юного короля, к примеру. — Сейчас отберу. Но они оба улыбались, смотря друг другу в глаза. А затем дверь распахнулась, и они в один момент посмотрели кто куда, покраснев. Эдвард прочистил горло, вставая. Генри, небритый, в пыльной одежде и в грязном плаще, на котором, кажется, темнела засохшая кровь, окинул взглядом сначала комнату, напряженную позу Эдварда, а после и расслабленного Джетта. На Джетте он заострил особое внимание. Брякнул: — Твое колено. — И тебе привет. Перси, скромно стоящий за плечом Генри и нашедший в нем достойное средство защиты, застыл, уставившись на прямую ногу. По комнате растеклось непонятливое изумление, когда Перси, как-то странно вздохнув, вдруг вышел, хлопнув дверью. — Хм? — Джетт поднял брови. А потом встал и, проходя мимо Генри, крепко пожал ему руку. — Мы еще успеем с тобой поболтать. Эд… Извиняюсь, ваше величество, не сочтите за дерзость мою просьбу рассказать ему все детали? Генри глянул на брата. Эдвард закатил глаза, и Джетт спокойно вышел. Перси он нашел в саду после небольших поисков. Тот сидел на скамье, прижавшись к спинке и подняв ноги на ее край. Сущее олицетворение тоски и размышлений. — Знаешь, как называются эти цветы? — глухо спросил Перси. Голос звучал настолько спокойно, что Джетту стало еще холоднее. Он чувствовал себя призраком. — Не то, чтобы я разбирался в цветах, но, м-м, мелкие розы?.. — Бальзамин, кажется. Красивый, да? — Перси поежился. Худые, пальцы перебирали оборку на поле плаща. Джетт неловко поджал губы. Странник знает, что тут нужно делать. Поговорить с ним? А что говорить? А если ему и не нужны слова и он желает побыть один? Казалось бы, за годы мухлежа в азартных играх Джетт должен был научиться понимать малейшие чувства и эмоции, лежащие на поверхности человеческих глаз, но нет. Сложно. Радужка Перси покрылась пылью и паутиной за полторы тысячи лет. Смертная жизнь не трогала его глаза, и те всегда были нечитаемыми. Вечно спокойный голос, осторожные, четкие жесты, мудрость. Было странно даже думать о том, что человек, проживший так много, может чувстовать сильные эмоции, и уж тем более переживания. Джетт слишком долго думал. Перси прошел мимо него. Джетт успел увидеть на паутине, покрывавшей его ресницы, капли ледяной росы. «Перси, что происходит?..» Но почему-то Джетт решил, что это прозвучит слишком нелепо. Лучше уж он промолчит. Перси сам разберется.