Изгибы

На ночной улице было тихо, словно лунный свет впитывал весь шум. Гул шагов, возня, ругательства сквозь сжатые губы, земля под ногами, цепкая хватка на запястьях. — Джетт, что ты… И удар. Крепкая пощечина, от которой голова Перси безвольно мотнулась в сторону, а сам он задохнулся словами, пристыженно опустив голову. Волосы рухнули на плечи спутанной тьмой. В окнах домишка Вальтера, находившегося на окраине столицы, едва-едва брезжил свет, пробиваясь через занавески. — Милсдарь… — Джетт с озверевшим видом повернулся к Вальтеру, стоящему на крыльце. — Вы вломились в мой дом посреди ночи, а каждый ребенок знает, что это преступление, карающееся… Джетт улыбнулся, хотя его брови выражали яркую, разбитую истерику. — Завали свою поганую пасть. — Голос дрожал. Перси молча слушал, прислушиваясь к пылающей боли в щеке; щеку стянула судорога. Джетт по прежнему крепко, до синяков сжимал его запястья. — Не строй из себя невинную овечку. Я его забираю. Словно сейчас Перси очнулся. Джетт действительно здесь, и это не просто странный сон, он и правда здесь, и уводит его прочь от цели, от мечты, от единственной возможности… Лунные лучи пронзили тело паникой. Перси упрямо уперся каблуками в землю, и Вальтер, будто видя его нежелание прекращать начатое, вновь заговорил: — Он был готов, взвесил все за и против. — Он еще ребенок! — Не мое дело, сколько ему лет, милсдарь. Он заплатил мне за услугу, которую предоставляет непосредственно мой дар. Джетт застыл. Глянул на Перси, на голое тело которого накинул свой плащ. А затем бросил его запястья, завозился дрожащей рукой в висящей на бедре сумке, вытащил мешок и крайне метко кинул его в Вальтера. — Подавись, сука, своими деньгами, — прорычал Джетт. — Я бы насладился картиной того, как ты захлебываешься в скулеже, будучи с разбитым рылом, но… — Джетт облизнул губы. — Видит Странник, винить тебя я не могу. Вальтер качнул головой: — Значит, все понимаешь. — Понимаю. — Блеск в темных глазах — может, лунный свет, может, просто ледяное бешенство. Понял, что Перси был готов на любой исход этой ночи. — К сожалению. Идем, Перси… — Джетт… — Пошли, я сказал, — и вновь хватка, такая, будто Джетт в шаге от того, чтобы сломать ему пальцы, вывернуть запястье, сделать больно, лишь бы Перси испугался и пошел за ним. И Перси покорно двинулся следом, едва переставляя ноги, убитый каким-то разочарованием, горечью несбывшегося и страхом. В спину ударился звук закрывающийся двери. Лунный свет окутывал серебряными сетями все звуки. Перси хотел, чтобы эти сети опутали и его. Сжали все суставы, разрывая кожу, принося боль, еще сильнее уродуя его тело. Стало стыдно перед Джеттом, который делал размашистые шаги. Джетт шумно дышал. Когда они остановились в каком-то переулке, Перси приготовился к новому удару. Джетт спокойно мог его избить, потому что Перси заставил его нервничать, бежать прочь из замка на поиски. Тело Перси все равно не станет лучше, и синяки, царапины или сломанные кости уж точно не сделают хуже. Ребра не сломались, а боль не ударилась о нервы. Перси, ощущая его руки на своей спине и голове, устало ткнулся ему в плечо. — Перси… — Тяжелый вздох. Джетт лег щекой ему на макушку. — Ты не представляешь, какие аргументы мне пришлось использовать для того, чтобы Генри не увязался за мной и не прикончил этого Вальтера на месте. — Как вы узнали об этом? — вяло спросил Перси. Он ощущал себя тяжелым. — Освальд и его удивительно уместное пророчество. — Джетт вдруг выдохнул. Теперь его голос не звучал так беззаботно: — Перси, ты заставил нас всех волноваться. — Ничего бы и не случилось. — Перси вспомнил уже навеки затерянную возможность, и раздражение завертелось где-то в горле. — Я же не видел Странника. Все было бы нормально. — Ты его увидел бы, Перси. И нам бы всем было очень плохо. Джетт давит на жалость? Говорит простые факты? Вжавшись лбом в его плечо и вдохнув странный, цветочно-дымный запах Джетта, Перси все-таки сдался: — Я не могу больше жить тем, кем я являюсь. Я устал. А потом ты появился с этим своим… — Совсем неожиданные слезы, и пришлось шмыгнуть носом, чтобы довогорить: — К-коленом… Руки перместились с пояса на плечи. Джетт обнял его еще крепче. — Это было не мое решение. Я бы ни за что себя не поменял, даже если бы это было безболезненно и по щелчку пальцев. — Ты лжешь, — жалобно прошептал Перси. Ресницы мокрые от слез. Хотелось, чтобы Джетт просто его оставил; чтобы весь мир просто перестал смотреть на Перси, думать о нем, касаться и кривиться от отвращения. — Нет, Перси. Просто ты почему-то игнорируешь правду. Мы все тебя любим и дорожим тобой, но ты нас отталкиваешь и ничего не хочешь слушать. — Я не заслуживаю быть любимым. Джетт, мне… Мне страшно, я боюсь жить дальше, не знаю, как… Лунные сети не смогли уловить этот шепот, и Джетт услышал. Услышал, и прижал тело Перси ближе, ткнулся носом в его растрепанную макушку. Он опять не знал, что говорить. Перси устал. — Ты винишь меня? — Нет, Джетт. — Давай вернемся. — Хорошо. — Завтра будет бал. Ты не пойдешь, да? Мы все равно будем рядом. Теперь всегда. Прости, что не уследили. — Джетт… — Переставай плакать. — Я идиот? Джетт промолчал. Перси обнял себя под ребра, сгорбившись и сильнее закутываясь в пахнущий цветочным дымом плащ. Растрепанные волосы скрывали его лицо, шею и ключицы. Джетт подумал о том, что, наверно, ненависть тысячелетнего парня к самому себе ощущается еще ярче. — Обещай, что постараешься, Перси. — Джетт… — Темные глаза вновь блеснули, но на этот раз блеск был предостерегающим. Перси вздохнул. — Я постараюсь. Обещаю. Какое-то время они шли в тишине. А потом Джетт после своих раздумий тихо заговорил: — Прости за удар. Я был на нервах. Второй человек в моей жизни готов был вот-вот… сдохнуть. — Второй?.. — Мы бы не пережили твою смерть, Перси, потому что когда-то были готовы к другой. Жить в напряжении, ожидая, когда же твой близкий решит наложить на себя руки — не очень-то приятно. Дойдем — и я все тебе покажу. Дошли в тишине. Джетт отвесил нехилые подзатыльники стражникам, которые последние два дня игнорировали ночные похождения Перси. Тот извиняюще поджал губы, проходя мимо. Во дворце было тихо, в коридорах — темно. Лишь перекрестки освещались болотными огнями. Тихо. Спокойно. Умиротворенно. В покоях по прежнему пахло сухими розами и чаем. Джетт зажег свечи, глянул на кровать и промолчал насчет лежащих на ней окровавленных кусков ткани. Перси молча поблагодарил его за молчание, ведь жалость бы он не выдержал, вернул плащ, откопал в шкафу рубаху. — Я сейчас вернусь. — Перси кивнул ему. Чтобы не просто сидеть и ждать, Перси принялся убираться: убрал эти куски тканей, получше заправил кровать, подобрал с пола эскизы, аккуратными стопками сложив их на стол. На верхнем было мягкими, вихрящимися линиями изображено смутное подобие юноши с пушистыми, кудрявыми волосами. Ключицы обращались в ничто. Просто набросок. Перси отодвинул лист в сторону. На другом листке, который, судя по темным кругам, служил подставкой под кружки с чаем, были головы короля — больше всего были прорисованы нос, осторожная линия губ, прикрытые глаза. Детализированные пряди, складывающиеся в сложную прическу с золотой заколкой в виде солнца с длинными и тонкими, как маленькие кинжалы, лучами. Рядом заколка, изображенная во всех деталях, шпильки. И серьги: одна в виде меча с гравировкой, вторая в виде анатомического сердца. Множество листов. На то, чтобы перебрать их все, уйдет добрые несколько часов. Почему-то только сейчас Перси понял, что имел все шансы ничего из этой большой стопки не закончить. Никогда уже. — Вот. — Джетт мягко прикрыл за собой дверь. — Пришлось взломать дверь в кабинете Эда. И замок на ящике. Не волнуйся, даже если Эд и узнает, то злиться не будет. Ты — часть семьи, Перси, не забывай. Держи. — И он протянул свернутый втрое, как в конверт, лист. Перси мягко принял его. — Спокойной ночи, Перси. — Джетт… — Перси мягко взял его за руку и сжал. — Спасибо тебе. Джетт кивнул. Дверь закрылась с мягким щелчком. Перси, поколебавшись, сел перед туалетным столиком. При свете свечей он выглядел до ужаса уставшим. Всклокоченные волосы, мешки под глазами. Перси взял в руки расческу, повоевал немного с колтунами, а затем заплел косу, вплетя в нее ленту. Улыбнулся отражению. Щеку пронзил тик. Перси не прекратил устало улыбаться. «Ошибка — не конец света. Ты сам говорил». Наконец-то ему спокойно. Он лег спать, решив, что умоется завтра утром. Сложенный втрое лист, исписанный осторожным, но импульсивным почерком Эдварда, Перси положил на тумбу, рядом с канифолью, бусиной и соколиным пером. После прочтения в груди поселился небольшой холод, но стало легко. Это просто этап. Рано или поздно все сломанные люди его проходят. И Странник им не является, презирая их слабость. Перси был рад тому, что успокоился. Что все осталось позади. Завтра будет бал. Что-то другое, светлое, яркое, и Перси пообещал себе расслабиться. Эдвард же смог. На листе было написано «Прости, Фло». * По стене просторной мастерской ползли утренние, солнечные лучи. Теплые и золотые, мягкие, иногда прерывающиеся тучами. Перси, сидя в кресле, скрестив ноги, задумчиво кусал карандаш, разглядывая листы; взгляд бегал с одного изображения на другое. В мастерской было тихо и удивительно светло — окна от пола и потолка всегда были чистыми благодаря труду слуг. Перси знал, что в остальном дворце, и особенно в большом зале сейчас кипит подготовка к празднику — Роза с Симоном делают букеты и думают, какие цветы и куда впихнуть, скриплеры на пару с королем заняты размышлениями о том, где же располагать чайные лавки, — но он не хотел в этом участвовать. Не потому что не желал показываться никому на глаза, а потому что не любил большие скопления людей. Праздновать все будут ночью. Выйдут на улицы, будут наблюдать за звездами, выпивать и наслаждаться прохладной ночью. Но это вечером. А пока Перси работал. И дышал чуть чаще, когда слышал краем уха совсем далекое и тихое, как шепот воспоминания, пение скрипки. — Перси… — Дверь скромно открылась. Александр заглянул внутрь, прикрыл дверь спиной. Перси улыбнулся. — Иди сюда, Алекс. — Мальчик совсем сонно потер глаза, сел на колени Перси. — Как у тебя дела, рассказывай. — Тебе было плохо. — Мальчик обнял его за шею, сев боком. — Сейчас тебе тоже плохо? — Нет. Сейчас все хорошо, Алекс. Мальчик серьезно, по-взрослому глянул на него, а потом щекой прижался к его груди. — Папа боялся. — Зачем же? Он взрослый уже. — Не знаю. Не пугай больше. — Я не буду. Обещаю, больше никогда. — Где-то далеко, в самих, кажется, тучах брякнула струна на скрипке. — Ты какой-то сонный. — Перси отпил чая. — Поспи немного. — Папа сказал отсыпаться, потому что ночью будет шумно. Надо будет много ходить. — Он верно говорит. Спи. Хочешь сказку? — Давай. А про что? — Про… Про лису, которая постоянно спасала глупого вороненка. Вороненок вечно ввязывался в передряги — то сорвет веточку калины и побежит дразнить спящего медведя, то примется пихать лапу в капкан, пытаясь выяснить, цапнет его или нет. — Перси медленно и плавно рассказывал, а сам тихо водил карандашом по листу. Глянул на принца, на его чуть приоткрытые, розовые губы, закрытые глаза с пушистыми ресницами. Где-то в тучах плакала скрипка. — А летать он не умел, не обучен был. И вот полез он ранным утром, цепляя на перья росу, до…

*

Перси изначально не очень хотел присутствовать на этом балу, потому что обычно на балах шумно, душно и просто как-то беспокойно, хотя сегодня толпы перемещались то в залу, то в сад. Но, как оказалось, не зря Перси устроился в углу террасы, откуда был потрясающий обзор на празднество. Роскошно, великолепно. Тут и там искрились золотом болотные огни, люди группками кто сидел и мило беседовал друг с другом либо со скриплерами, кто пил чай у самих лавок. Самые разные по пышности, изящности и вычурности платья леди и костюмы мужчин сверкали крохотными звездами, переливались. Было очень, очень много людей, отовсюду — шум и гомон, смех, стук каблуков. Атмосфера какого-то спокойствия, чего-то приятного. Было прохладно. Некоторые леди скромно, смущенно улыбались, когда их ухажеры снимали свои мундиры и накрывали их голые плечи или тонкие фигурки в легких рубашках и блузках. Мерзли все, даже дамы в брюках сидели на скамейках и грели щиколотки, а некоторые позволяли это делать и своим возлюбленным. Роза с Симоном сидели на качеле, прикрепленной к ветви дуба, каждая веточка которого была украшена лентами и круглыми лампами с болотными огнями внутри. Они тихо о чем-то разговаривали, их губы то и дело выгибались в улыбках. Вот Симон встал, нырнул в кусты и вынырнул оттуда, неся на руках Камелию. Та сонливо обмякла. Из тех же кустов выбежали и Марцелл с Александром. Принц аккуратно вел Мэри за руку, что-то тихо ей говорил. Повел ее к скамье рядом с дубом, уложил, накрыл лежащим тут же пледом. Девочка потерла глаза, потянулась, чмокнула его в губы и легла, тут же укутавшись в плед и отвернувшись. Марцелл возмущенно треснул Александра по руке. Перси улыбался, наблюдая за ними из своего темного угла. В его волосах блестела лента. — Тебе не одиноко? — Скриплер мягко поставил на скамью рядом с ним кружку с горячим чаем. Потом скрылся и вернулся уже с пледом. Перси благодарно принял его и укрылся, поджав под себя ноги. — Сидишь тут в темноте, один… — Нет, все хорошо. Я не очень люблю скопления людей, но друзья бы все равно вытянули меня из покоев. Как тебя зовут? — Киан. — На деревянном лице четко выделялся острый нос. — А тебя?.. — Перси. — Я так и думал. — Приятно познакомиться, — он высунул руку из-под пледа и пожал деревянную, хрупкую ладошку, улыбнувшись. Киан тоже улыбнулся ему, а затем скрылся — видать, пошел помогать остальным. Перси вздохнул и принялся наблюдать дальше. Люди входили и выходили, мельтеша перед глазами, останавливались в коридорах; некоторые старцы смотрели на небо и говорили какие-то приметы. Эдвард, проходя мимо Перси, улыбнулся ему. Перси кивнул в ответ. Леди, пробегающие мимо короля, на мгновение остановились и, тихо смеясь, сделали изящные реверансы. Эдвард коротко наклонил голову. Девушки напоминали стайку щебечущих синичек. Диадема чуть сжимала виски Эдварда, создавала ощущение какой-то ветки, вогруженной на голову. Тонкое изделие, напоминающее переплетенные ветви вяза или рога оленя, столь спутанные, что разглядывать и вертеть это изделие можно было очень долго. Замена самой короне предков, которая спокойно лежала в надежном месте. Перси чуть досадливо пожевал губу — жаль, что тут слишком темно, и он не сможет зарисовать Эдварда с этой его сложной прической и диадемой. Эдвард степенно сошел с дорожки, присоединяясь к Симону и Розе. Сел на скамью рядом со спящей Мэри. На его губах была улыбка. Тихая, молодая. Марцелл с Александром резвились тут же, теперь уже включив в свою игру Агату, которая каким-то образом сумела влиться в детские забавы и даже разобраться в их правилах. Знал ли Эдвард о том, что Перси теперь понимает его еще больше? Что понимает его в ощущении вот-вот готовой прерваться жизни, в ощущении правильности своих мыслей, в ощущении постоянного осуждения? Вот вышел Джетт, о чем-то беседующий вместе с Генри. Они оба махнули Перси рукой, и тот кивнул им. Генри вовсе подошел и по-медвежьи обнял его, помотав из стороны в сторону. Глаза Джетта тепло сверкали. В рыжих волосах блестели ленты. Расшитая рубаха искрилась и пестрела. Под пледом было тепло. Перси запрокинул голову на спинку скамьи, прикрыл глаза, вслушиваясь в гомон, разговоры и смех, шаги, запахи чая, вина, сладостей и закусок. Отпил чая. Спокойно. Когда среди общего шума раздалась веселая трель скрипки, Перси вскинул голову. Рядом с Розой, Симоном и Эдвардом стоял Петер, прислонившись поясницей к длинному столу с чаем, который появился тут, несомненно, благодаря скриплерам. Свои буйные волосы на висках он заплел в косицы и сцепил на затылке в пучок. Джетт, стоящий рядом, с безмятежной улыбкой ударил по струнам лютни, но перед этим неприличным жестом — или Перси показалось?.. — повел ладонью по грифу, игриво улыбаясь королю, а тот раздраженно закатил глаза. Сейчас Джетт будет петь. А люди рядом уже возбужденно заворошились, готовые танцевать, кружиться, хохотать и кружить, внимать словам баллады и просто расслабляться, веселиться от души. Некоторые запрыгнули на столы и отбивали каблуками ритм, девушки держали юбки, которые то и дело мелькали и взвивались в воздух ярким, цветным, хохочущим пламенем, обнажающим стройные ноги. Некоторые просто подпевали. Перси улыбался. Неужто дворцовые научились веселиться так же, как и триста лет назад? Может, на них так влияет деревенский алкоголь? Или звездное небо, свет болотных огней, волшебство этой ночи… Яркий голос Джетта, веселая лютня и смеющаяся скрипка. Улыбался и Эдвард, наблюдающий за всем этим весельем. — Король-то не желает станцевать? — услышал Перси веселый голос Розы. Эдвард засмеялся: — Король танцует как медведь и явно не так весело. — Генри, стоящий рядом с ним, закатил глаза, но уголок его губ пополз вверх прямо-таки на освальдский манер. Отзвенела мелодия. Юноши и девушки с блестящей, взмошей грудью переводили дыхание. Цветные ленты в их волосах растрепались. Перси ужасно сильно захотелось сделать статую танцующей пары. Он решил, что обязательно первым делом сделает эскизы. — Перси… — Перси дернулся так резко, что чай стрелой выплеснулся ему за спину. — П-прости, я не хотел тебя пугать… — Петер. «Оставь меня!..» Перси хлопнул пару раз ресницами. Поставил кружку на деревянный пол террасы. Почему-то горло стянуло непонятное, удушливое волнение. Но, наверно, стоит пробовать, особенно когда чувствуешь себя удивительно живым. — Она… Она согласна пойти с тобой на бал. — Перси привык лгать самому себе. Тогда слова Петера не обязательно были ложью. — То есть, ну… Помилуй, я волнуюсь… Он боялся, что Петер отвергнет, ведь он имеет на это все права, но розовые губы Петера растянулись в улыбке, а сам он судорожно вздохнул. Сел рядом с Перси, и тот чуть двинулся, поделился пледом и теплом своего тела. Когда Перси почувствовал, что Петер положил ему руку на шею, то едва не закричал от накинувших мурашек; дыхание Петера, пахнущее вином, опалило его лицо. Но Перси все еще было тяжело. — Петер… — Петер ткнулся ему в шею, а затем его рука накрыла поясницу Перси, заставляя того выгнуться и сжать зубы, но ладонь Петера упрямо поползла выше, сквозь рубашку надавливая на каждый позвонок. Плед рухнул на пол. — Петер, погоди… — Перси не был против, вовсе нет, и почему-то этот факт действовал на него, как бальзам на чудовищный ожог. Перси был расслаблен, но игривость и азарт заставляли его думать здраво. — Петер, да нас же увидят… Пальцы Петера прошлись по тем самым позвонкам меж лопаток. А затем Петер накрыл их ладонью. И обнял Перси, крепко прижимая его к себе. Чужое тело чуть дрожало. — Прости… Перси мягко отстранил от себя Петера, и тот глянул на него сначала недоуменно, а потом уже с ярким стыдом, разлившимся по веснушчатым щекам розовыми румянами. Собрался было отползти на противоположный край скамьи, но Перси удержал его. Перси согревала мысль о том, что он действительно любим. От Петера пахло вином и чем-то теплым. — Перси, прости. Тебе было плохо, и я тут еще… — И ты меня прости. — «Уйди, уйди, уйди…» — Главное, что сейчас все хорошо. И что те твои слова не были ложью и ты о них не жалеешь. — Нет, Перси. — Петер нащупал его ладонь. — Клянусь, что я не лгу. И… И я рад, что ты принял это… — Тише!.. — Петер умолк, серьезно на него глянул. Перси тихо улыбался. Уголок губ свело судорогой, но Петер, сидящий близко, не отводил взгляд. И это было очень, очень приятно. — Не будем о переживаниях, пожалуйста. Я не злюсь. И не буду. Давай просто посидим. Такая ночь хорошая. Которая могла бы и не наступить вовсе. — Перси… Ты в порядке? — Да. В полном, Петер. Новая баллада, продолжение праздника. Кажется, в ней пелось о воре, влюбленном в королеву. Вскоре Петер засопел. Перси поцеловал его в висок. Наконец-то ему спокойно.