Изгибы

— Эдвард… — Перси приоткрыл дверь, сверкнув на стражников взглядом а-ля «Я свой». — Я на пару минут, можно? — Конечно. Как раз собирался… Эй, Карл! — Карл, пробегающий в этот момент по коридору напротив кабинета короля, замер, вспохав ковер каблуками. Поклонился. Перси пошире открыл дверь, прижавшись к ней. — Карл, любезный, вели подать чаю, пожалуйста. — Сию минуту, ваше величество… Эдвард улыбнулся ему, и Перси вошел наконец, закрыв дверь и все прижимая к животу свернутый лист бумаги. Сел в кресло у стола и мягко положил лист на стол. Пепельные глаза взглянули на этот лист не со злостью, как сначала думал Перси, собираясь с духом, чтобы вернуть записку, а с усталостью. И розовые губы чуть изогнулись в вымученной улыбке. — Джетт, верно? — Он взял лист в руки, развернул, пробежался взглядом по уже выученным наизусть строкам. А может, Эдвард пытался забыть ее содержание. Перси неловко пожевал губу: — Он сказал, что ты не будешь сердиться. — И он оказался прав. Хотя за взлом моего кабинета его следует посадить в цитадель на недельку. — Эдвард снял перстень с пальца, нырнул им под стол.- В целях профилактики, а то совсем распоясался. — Раздался щелчок. Записка скрылась в ящике стола. Эдвард выпрямился, вперил взгляд в дальний край своего рабочего стола и вздохнул так, будто готовился к речи на совете. — Перси, я рад, что ты сумел… — Эд. — Эдвард тут же умолк, и Перси улыбнулся — настолько комично-благодарным выглядел король. — Я понимаю, что ты хочешь сказать. Давай просто не вспоминать об этом. Эдвард облизнул губы и кивнул. Перси вышел. До зуда в запястьях хотелось спросить, читает ли Эдвард эту записку временами, или же пытается забыть всеми силами, но спокойно покинул его кабинет. Ответ пришел сам — записка ведь не сгорела в огне за около пяти лет. Значит, она — напоминание Эдварду. И Перси. Напоминание о том, что надо стараться пережить и не поддаваться ненависти ко всему и в частности к себе. Заприметив на террасе Джетта, Перси тихо направился в его сторону. Сад нежно пах цветами и холодом. Ветер гулял меж кустов и в кронах деревьев. Перси встал чуть позади. Они вместе наблюдали за тем, как Роза, делая фокусные пасы руками, срывала растущие на глазах бутоны роз, бросала их в воздух, а Камелия, Мэри и Марцелл с хохотом ловили их. Бутоны тут же рассыпались яркими лепестками, стоило детям сжать их своими маленькими ладошками. Младший принц сидел рядом с отцом на скамье. Они о чем-то серьезно разговаривали. И, хотя для старшего разговор был невинным, для мальчика такого рода внимание было знаком своей важности и нужности. — Совсем скоро будет новый праздник, — туманно, неловко начал Перси, подходя ближе. — А до тех пор я буду бродяжничать, — с чуть тоскливой улыбкой сказал Джетт. — Сегодня вечером подаюсь прочь. — Ты мог бы и остаться. — Мог бы, да. Но тогда сойду с ума от этих стен. Не мое это. — Не хочешь уже остепениться? Тебе уже двадцать два, как никак. — Намекаешь на то, что деток рожать пора? — с веселым прищуром усмехнулся он. А затем отвел взгляд, заговорив уже по-другому: — Лучше уж встречать новых людей, напитываться новыми впечатлениями, чтобы было, что рассказать, о чем петь. — Темные глаза взметнулись к небу, будто избегали то, что находилось на земле. — Не нравится мне спокойная жизнь. Меня в ней все душит. — Все? — Перси украдкой коснулся кончиками пальцев его костяшек. И тронул золотую цепочку на его руке. — Или что-то конкретное? Перси не знал. Говорил наугад. Но Джетт посмотрел на него почти испуганно, словно все еще верил в то, что Перси способен забраться к нему в голову и узреть все его мысли, которые, без сомнений, заставили бы краснеть любого. Стремясь вернуть самообладание, Джетт накрыл рукою запястье, скрывая, будто бы стыдясь, эту цепочку. Перси понял, что Джетта душит не дворец, а картины. Душат голубые глаза, которые достались младшему принцу от матери. Горько проводить время с вдовцом девушки, в которую ты когда-то был влюблен. Перси искренне жалел Джетта и его чувства, заставляющие его сердце раз за разом возращаться во дворец, чтобы ухватить в лице Александра знакомые черты, взглянуть в голубые, с юным блеском, глаза, но ничего уже не поделать. — Мы всегда тебя ждем, Джетт. — Перси мягко двинулся вниз по ступеням. Наверно, для того, чтобы узнавать что-то сокровенное, достаточно просто быть внимательным и ощущать по всему телу сонливое спокойствие, дарующее способность понимать и видеть. Как всю ту тысячу лет. Как же хорошо. — Помни это, пожалуйста. Джетт проводил взглядом его фигурку. Тоскливо перебрал пальцами каждое золотое звено. И, чувствуя вину, удалился с террасы, чтобы собрать походную сумку. Вновь странствия. Тоска по дворцу, растущая с каждым днем. Желание наконец-то увидеть тоскливо любимые глаза, которые никогда не будут смотреть на Джетта с любовной искрой, теплотой и нежностью. Пепельные глаза короля посмотрели ему в спину, на секунду оторвавшись от веселого созерцания детской игры. В его взгляде была та же тоска и вина. Дорога к озеру не заняла много времени. Перси мягко ступал по тропинке, с которой скриплеры заботливо убрали листья. Мысли неспешно перекатывались в голове. Сев у озера на камень, Перси перевел дыхание. Шепнул имя. Ощутил своим теплом тепло чужого тела. И прильнул чуть ближе. Гладь озера мерно колыхалась, отражая светло-серое небо и белое пятно солнца. — Как у тебя дела, Ал? — Смотря с какой стороны. Хотя нет. Все хорошо, Перси. Я боялся… Боялся тебя навещать всю последнюю неделю. Думаю, твоя злоба будет вполне естественна… Сначала Петер, теперь вот Алфорд. Перси фыркнул. — Не злюсь я. Брось это, Ал. Помолчали. Где-то в кронах закаркала ворона. — Ты тогда спросил… — Если не хочешь или не готов — промолчи. — Нет, все хорошо. Если тебе интересно, конечно. Своим поведением Алфорд напоминал скорее пристыженного парня, который боится раскрываться и проявлять сильные эмоции, думая, что надоест другим, а не тысячилетнего волшебника. — Ее звали Агнесс. Я… Я никогда и никого больше так крепко не любил. — Голос укатился в шепот. Перси положил ему голову на плечо. Создатель ощущал тепло своего творения и пытался унять трепет в самом сердце. Алфорд начал говорить, и каждую фразу рубил, будто ему до конца не верилось, что его слушают: — У нее всегда были холодные руки, но теплый взгляд. Она была резчицей по камню. Ледяные руки творили удивительную нежность и тонкость. Прогнала меня, потому что не хотела, чтобы я видел, как она увядает, а ведь ей было всего тридцать на тот момент. Мы любили друг друга тринадцать лет. — Алфорд положил щеку на его голову. И дрожащим от волнения голосом пробормотал: — И я боюсь любить тебя. А ты ведь почти увял. Я даже и помочь никак не мог. Боялся, что ты оттолкнешь. — Алфорд… — Перси обнял его за пояс, чувствуя вину. — Такого больше не повторится, я клянусь. Он не видел его лица. Может, волшебник беззвучно плакал. Перси не знал. Спокойствие поселилось в груди. Молчание длилось двести десять ударов сердца. Пошел дождь. Капли растворялись в озере сверкающими звездами. Перси растворялся в этих крохотных уколах холода. — Опиши свой облик чудовища. Алфорд рвано выдохнул — пародия на смешок. — Хочешь… Хочешь вылепить статую? Перси кивнул, хотя это и было затруднительно в таком положении. Да, хочет. Статую чудовища, такого, при виде которого дети замирают и сглатывают горькие слезы ужаса, а по ночам кутаются в одеяла, боясь щупалец, которые вот-вот точно вылезут из-под кровати и задушат, разорвут, перетянут, утопят… Чудовища с уродливыми изгибами, за которыми кроется нечто мягкое и нежное, хрупкое, которое боится самого себя, отчаянно взывая о помощи и ненамеренно отталкивая. — Перси, а можно… — Что? — Можно я помогу тебе со статуей? Щемящее чувство где-то в сердце вдруг стало горячим и большим, затрещало пламенем. Перси крепко обнял Алфорда. — Конечно, можно.

*

— Эй, Перси. Как его зовут? Перси вскинул голову, с трудом отводя взгляд от рисунка щупальца. — Аллес. Я все никак не могу закончить его. Каждое перо надо делать отдельно, а это довольно муторно. — А лицо? — Алфорд нахмурился. Если бы кто-то, знававший волшебника, заглянул к Перси в мастерскую, то словил бы шок: Алфорд поменял свои извечные длинные одежды на удобные штаны и рубаху. Стройная фигура выглядела живой. Творение наконец-то обрело тепло. — Тут крохотная горбинка на носу, да? — Ага. — И брови должны быть густыми, верно? — Да… — Перси чуть насторожился. — Ага, а волосы, если бы не были сбритыми, вились бы и пушились, как кудрявые, тяжелые облака, я угадал? Перси почувствовал, как щеки обдало жаром. — Работай, помощник. Алфорд широко заулыбался. Перси не мог не ответить тем же, вспоминая, как его муза с кудрями мягко целовала изгибы его тела.