Кризис драмы

Из всех несправедливо осужденных деятелей искусства, чьей невинности позавидовал бы даже младенец, Крассиус Курио ощущал себя наиболее несправедливо осужденным и наиболее невинным. Трясясь в тюремной повозке, удалявшейся от театра в неизвестном направлении, драматург пытался припомнить хотя бы одно свое злодеяние. Выходило у него скверно, поскольку Крассиус полагал себя вовсе безгрешным, однако кое-какие проблески всплывали словно ягоды в пунше. В отрочестве Крассиус невзлюбил молоденькую гувернантку родом из залива Илиак. Невзлюбил настолько, что однажды пробрался к ней в опочивальню, выкрал накрахмаленную сорочку, и тем же вечером, перед ужином, подбросил вещицу в письменный стол отца. Строгая матушка выгнала обоих — и гувернантку, и менее значимого родителя. Спустя несколько лет, обучаясь экономике в Имперском Университете, Крассиус вступил в соперничество с лучшим студентом потока. Норд с дикарским и крайне неблагозвучным именем Бьорн, смел преуспевать в дробях лучше, чем чистокровный имперец и потомственный банкир Крассиус. К счастью, у норда была одна слабость. Он до забытья зависел от тонизирующего напитка на основе сока аргонианского священного дерева хист. Намекнув на пластичность и неудержимость своего языка, Крассиус сумел убедить Бьорна оставить мечты о жизни в Сиродииле и вернуться домой. Сам он закончил университет с отличием. Став одним из людей, приближенных к Дому Хлаалу, а после вовсе получив членство, Крассиус, возможно, немного потерял из виду границы дозволенного. Но разве хоть кто-то, кроме замшелых имперских святош, мог бы назвать его маленькие шалости — грехами? Уж точно на подобное не были способны благие АльмСиВи. Тем более, что последняя пьеса воспевала их победу над Дагот Уром и восхождение Нереварин. А ведь и верно — Нереварин! Все происходящее легко могло оказаться ее тщательно спланированной, а потому вовсе не веселой забавой. Мысль оказалась на удивление логичной, потому, слыша крики портовых чаек, и точно зная, куда отправится судно с ним на борту, Крассиус позволил себе немного расслабиться.

«Кто же ты? Кто ты? Кто ты? Кто ты?» Шепчутся стены забытой Альд Соты. «Кто же ты, девочка с кожей златой?» Стены не могут обресть свой покой. В камне застыли латунь и стекло. Все механизмы вновь в пляс увлекло. Воля стальная создателя-бога. Шепчутся стены: «Осталось немного».

От грандиозной сцены первого появления Альд Соты и ее таинственного хозяина, Крассиуса пробудил надрывный лязг шестерней. Драматург сонливо улыбнулся, предвкушая последний глоток истинно демиургического фарса, прежде чем Нереварин выйдет к нему — как любит, босиком по прогретой латуни — и они вместе посмеются. А потом можно будет чисто по-старчески ворчать, что спася Морровинд всего раз, нельзя всю оставшуюся вечность издеваться над теми, кто этого не делал. Все проходило совершеннейшим образом предсказуемо. В каюту Крассиуса, с точностью до деталей обставленную под тюремную, вошли ординатор и фактотум — стража, типичная для места, в которое прибыл корабль. Они застегнули на Крассиусе тяжелые оковы и повели на палубу. В ноздри драматурга ударило умопомрачительное сочетание запаха машинного масла и розовых кустов. В этом была вся Нереварин. Город, доверенный ей Трибуналом, процветал в сочетании несочетаемого. Первозданная скалистая бухта переходила в закованные в металл улицы. Высокие стены оплетала лоза. Живые данмеры и альтмеры гуляли в паре шагов от лишенных души механизмов. Массивную латунную крепость окружали пышные сады голубых роз и золотого канета. Странный город дорогой подруги Крассиуса — кусочек чуда Сота Сила в Нирне Несовершенном, как она любила его называть — только начинал свой день.

Фактотумы носят тяжелые вещи, Пар проникает из крохотных трещин, Шепчутся лампы над залой пустой: «Старый хозяин вернулся домой».

Не видя никакой причины для беспокойства, Крассиус шествовал по главной улице с гордо поднятой головой, не прекращая вспоминать строки из пьесы. Да, волей случая и из любви Нереварин к красивым жестами, очевидно приобретенной от Вивека, Крассиус оказался именно там, где история спасения Морровинда начала неуклонно катиться с места в жерло Красной Горы.

Полон смятения строительный цех. В нем раздаётся ребяческий смех. В светлой, почти белоснежный туничке, С ножками, тонкими будто бы спички, Девочка, только начавшая жить, Слишком стремится все двери открыть. Цех, и поместье, и внутренний сад — Все подмечает ее умный взгляд. Вот фабриканты-щеглы на кустах, Вот паутина в забытых углах. Вот инструменты, ларцы и жеоды, Странные штуки и в них электроды. Что бы еще ей разведать-узнать? Жажду открытий смиряет лишь…

— …мать, — невольно вздохнул Крассиус, завидев на ступенях крепости не раз умершего и ожившего персонажа своей пьесы. Прекрасная, по каким-то одним лишь альтмерам известным канонам, и мудрая, по стандартам Заводного Города, Сота Вастари встречала его почти что со злорадной улыбкой. Почти, потому что улыбаться супруга Сота Сила не умела. — Советник Курио… — Вастари даже приветствовала Крассиуса как-то нехотя. Словно оказывая человеку невообразимую милость. Крассиус же сожалел, что по ходу пьесы убил ее лишь дважды. Пока стража волокла его по коридорам крепостной тюрьмы, он уверился в необходимости увеличить смерти как минимум вдвое. Может, даже придать им особой жестокости. И плевать уже на историческую достоверность. В конце концов, преодолев три этажа вниз по самой неудобной на свете лестнице, несмотря на наличие подъемника, Крассиуса усадили за стол и оставили один на один с Вастари. — Как протекают ваши дни, советник? — насквозь фальшиво спросила Вастари. Латунный протез, заменявший ей всю левую часть лица нехорошо клацал при каждом слове. — Да будет вам известно, что я с большой неохотой покинула Заводной Город, чтобы осведомиться о положении дел в Морровинде. — Соболезную, госпожа, — Крассиус приложил руку к сердцу, как бы уверяя, что ему глубоко жаль ее. Ему не было. — Уверен, для ваших шестеренок это невосполнимая потеря времени. Вастари тяжело вздохнула. Сцепила латунную и живую ладони в причудливый замок. Крассиуса всегда интересовало, чувствует ли металл хоть что-нибудь. Сейчас он не без удивления отметил признаки нервного тика — Вастари отбивала ритм по костяшке указательного пальца. Тик-так. Тик-так. — Знаете, советник, в юности я восхищалась человеческой продуктивностью. За незаурядный срок, представители вашего вида создают произведения искусства и науки, меняют тенденции мировой политики, постигают мистерии Забвения и даже привлекают внимание богов. Однако… — Крассиус продолжал наблюдать за руками. Вастари расцепила пальцы и воздела живую ладонь в жесте, чем-то неуловимо напоминавшем Крассиусу об Альмалексии. А ведь точно, именно таким жестом богиня Морнхолда обрывала словесные потоки просителей. Мол, скажите хоть одно лишнее слово, и я вас испепелю. — …по прошествии веков в моей совершенной парадигме восприятия недийских рас появились вы. Не самый посредственный экономист, в известной степени талантливый поэт. Человек, достаточно умный и изворотливый, чтобы оказаться в Совете Дома Хлаалу. Я пыталась находить вашим поступкам логическое объяснение. Пыталась вносить вас в расчеты, касательно судьбы Морровинда в целом и моей семьи в частности. Довожу до вашего сведенья результат: вы вызываете ошибку в последовательности. На этой ноте Крассиус решил, что некое чувство юмора Сота Вастари все же имела. Ведь надо же, какая экспрессия! Какой подбор слов! И все это, ради забавы любимой дочурки. Вновь вспомнились строки из пьесы, в которых Вастари представала не такой уж и бесчувственной железкой.

На руки нежно малышку берет. «Выжди, родная. Наш дом оживет — Сможешь играть, где отец разрешит. К этому месту же доступ закрыт. В нем нет игрушек — одни мертвецы. Духов, даэдра скрывают ларцы. Мама не может отдать тебя им. Стала ты лучшим твореньем моим».

— Вы — хорошая мать, — сказал Крассиус, вальяжно (насколько это позволяли оковы) развалившись на стуле. Его позабавило то, как нервно дернулась бровь над единственным живым глазом Вастари. Алмазный протез оставался невозмутимым. — Налл придумала очередной сомнительный розыгрыш, а вы ей потакаете. Еще и с каким размахом! Но мы ведь взрослые человек и мер, Вастари. К чему нам эти игры? — Советник… — протянула Вастари. За ее спиной вновь открылась латунная дверь. Крассиуса обступила стража. — Во имя Великой Шестерни, вы действительно полагали, что в этом как-то замешана Нереварин? Вы в самом деле нарушили закон Трибунала. Альмалексия желает вашей казни. Вивек и мой супруг… настроены не столь агрессивно. В конце концов, ваше произведение не столько порицает их деяния, сколько освещает подробности личной жизни. Это они еще в силах стерпеть. Крассиуса прошиб пот. Теперь уже он нервно задрожал, хохотнул и попытался ухватить Вастари за запястья. — Госпожа, именем Троих заклинаю вас… скажите, что это кульминация шутки. Потому что она явно затянулась и мне уже не весело. — Нет никакой шутки, советник, — замогильным тоном сказала Вастари. Явно наслаждаясь реакцией, проступившей на лице Крассиуса, отдала приказ страже: — Увести. И не впускать никого, кроме меня и лорда Сехта.

В светлой улыбке тревога сокрыта. Мама проносит над полом разбитым, Мимо поросших грибами фонтанов, Ржавой водою залитых из кранов. Кратко кивает апостолам в белом, Чинно творящим нехитрое дело. Все очищают, приводят в порядок. Больше нет места для тьмы и загадок. Слугам Дагона пришлось отступить. Слугам Мефалы не ткать больше нить. Всякое зло убирается прочь. Боги решили здесь вырастить дочь.

Крассиус пытался вырываться. Затем кричал самые разные мерзости и угрозы: от выученных на заседаниях Совета «Чтоб вас даэдрот в зад, да без скрибового желе!» и «Имейся оно все Молагом Балом!» до тривиального, но обычно действенного «Нереварин узнает об этом!» Но его не слушали. В конце концов он вновь оказался взаперти. Его новая камера представляла собой металлическую коробку. Еще и крайне аскетично обставленную. Здесь была кровать — узкая, что проход девственницы. Стол, убранный приборами для одиночной трапезы. У стола стоял неудобный латунный стул. В южную стену был вмонтирован чудной книжный шкаф. Таблички, игравшие роль книг, без конца двигались сверху вниз, сменяя друг друга с характерным клацающим звуком. В примыкающем к коробке помещении располагалась уборная: ночной горшок и то, что Нереварин называла «душевой кабиной».

В доме светло, в доме пахнет металлом. Ветер не кружит по запертым залам. В доме дозволено быть только трем.

— Девочке очень не нравится дом, — процитировал Крассиус, заваливаясь на постель. Минуты… часы… (дни? недели?) тянулись медленно и без особых изменений. Крассиус спал, ел, справлял нужду, мылся, читал. Иногда менял последовательность этих действий. Ему было плохо. Очень и очень плохо. Он уже начинал скучать даже по безразличной Вастари. Шутка ли — сейчас Крассиус был бы рад даже обществу Одрала Хельви. Но его мечтам не суждено было осуществиться. Даже еда поступала в камеру через небольшой кухонный подъемник. Слишком небольшой, чтобы в шахту мог бы залезть даже ребенок, что уж говорить о взрослом. На какое-то неизвестное по счету время Крассиус услышал шаги. Тяжелую солдатскую поступь и сопровождавшее его мерное (точно тиканье часовых стрелок) вышагивание. Немедленно вылил лишенный вкуса кисель из стакана и приложил его к стене. Слышимость лучше не стала.

«Кто же ты? Кто ты? Кто ты? Кто ты?» Все вне терпения стены Альд Соты. «Кто же ты, Дома забытого дщерь?» Словно в ответ открывается дверь.

Дверь действительно открылась, пропуская внутрь двух фактотумов, Заводного Бога собственной персоной и… Крассиус совершенно неприлично взвизгнул от восторга и с трудом удержался, чтобы не броситься на шею Каю Косадесу. — Советник, — равномерный голос Сота Сила сочился снисходительным сожалением. Крассиус неосознанно уставился на его ладони. Левая — механическая, правая, все еще живая, сжимала бумажную книгу в знакомой красной обложке. Крассиус лично ее подбирал. — Полагаю, вы находите гостеприимство Альд Соты обременительным. Иного способа защитить вас от последствий вашего выбора у меня не было. На текущий момент и он исчерпал себя. Вчера моя дорогая Альмалексия провозгласила окончательную сепарацию континентального Морровинда от Империи. Вивек обязан последовать ее примеру. На Вварденфелле вам больше небезопасно. Крассиус нервно сглотнул. — Это все из-за меня? Лорд Сехт, я… Крассиуса прервал хохот Кая Косадеса. — Вот же самомнение, Курио! Твоя пьеска определенно разозлила бы даже мертвого, — в ответ на слова Косадеса в глазах Сота Сила блеснуло нечто нехорошее. Крассиус задумался, какое ему дело до мертвецов. Неужели скоро их станет больше обычного? — Но Трибунал давно это готовил. С тех пор, как вернул себе власть над Сердцем. Сейчас для них лучший момент. Императору осталось недолго. Его наследники слабы и не готовы править. Если Морровинд не отвалится сейчас, то он сделает это позже — с оружием в руках. — Моя задача, не допустить этого. Война не нужна ни Империи, ни моему народу. Вивек, я и Память желаем восстановить нашу землю, а не проливать кровь моричи на вашей. Но Айем увлекает перспектива показать всему остальному миру свое возрожденное могущество. Она обижена на императорский род за дерзость Тайбера Септима. И на вас за… — Сота Сил открыл книгу на странице, отмеченной белой закладкой — …”злобную ведьму с ликом змеиным». — И у нее в руках Нумидиум. Теперь понимаешь, Курио? Злить Альмалексию никак нельзя. Потому я здесь, чтобы увезти тебя в Сиродиил и бросить в тюрьму.

«Мамочка, — шепчет, хватаясь за плечи — Город остался уж слишком далече. Может, не нужен АльмСиВи поход? Может быть, папочка нас заберет?»

— Советник? — немного обеспокоенно позвал Сота Сил. Крассиус встрепенулся. — Зачем в тюрьму?! Может, я могу принести извинения? Публично отречься от Империи? Может… Подождите минутку, а где вообще Налл? Она не даст меня в обиду! — Как вы писали, советник… — Сота Сил вновь открыл книгу. На этот раз почти в самом начале. — «Знаешь, родная, не нам то решать. Смертным не должно богов обсуждать». Память более никак не связана с вами и вашим делом. У нее слишком много обязанностей помимо бытия лирической героиней. Я передам ей слова вашего прощания и добавлю некоторые сантименты на свой вкус. Крассиус оторопел. Сота Сил… иронизировал? Нет, он почти издевался! Впрочем, и сам Крассиус умел это делать. — Я требую патронажа! Сота Вастари назвала меня гениальным экономистом и великим поэтом! Думаю, я заслуживаю места в Заводном Городе!

«Мамочка, — вновь задается вопросом, тихо дыша в материнские косы — Если война, и в Ресдайне опасно, Разве нам в Сфере не будет прекрасно? Там будет воздух и будет вода. Можем остаться мы там навсегда!»

— Жаль, Трибунал все иначе решил, — с явной печалью сказал (на самом деле процитировал) Сота Сил. — Крассиус, выслушайте меня внимательно. Вы были верным другом моей дочери на протяжении шести лет. Вы помогли Памяти получить поддержку Дома Хлаалу. За это я вам благодарен. Используйте мою благодарность, чтобы выпасть из последовательности и стать свободным. По-настоящему свободным. Доброй дороги и берегитесь червей. Прежде чем Крассиус смог в полной мере осознать сказанное, Косадес схватил его за шкирку и потащил прочь из крепости. Шли они быстро. Почти что бежали. Чуть замедлили шаг только в порту. Их уже ждал совершенно не живописный кораблик имперской постройки. От одной мысли о предстоящем плавании Крассиусу стало дурно. Голову кружило от запаха машинного масла и надвигающейся бури. Ничего хорошего это сочетание явно не сулило.