Часть 8
16 марта 2026 г., 19:31
Утро пришло тихо, почти украдкой. Свет пробивался сквозь щели в тяжёлых занавесках тонкими золотыми нитями и ложился на деревянный пол неровными полосами. Хюррем проснулась первой. Голова всё ещё ныла, но уже не так сильно, как вчера. Она лежала несколько минут, глядя в потолок, пытаясь собрать мысли в кучу, как рассыпанные бусы.
Дети. Сулейман. Персы. Ибрагим.
Последнее имя она мысленно произнесла с каким-то странным привкусом — смесью раздражения и чего-то ещё, чему она пока не хотела давать названия.
Она поднялась, поправила растрёпанные волосы, накинула на плечи чужую шаль, которую нашла в сундуке, и тихо вышла в коридор. Дом Насуха был небольшим, но уютным — пахло деревом, травами и вчерашним хлебом. Из комнаты доносились приглушённые голоса: Матракчи что-то объяснял лекарю.
Хюррем не пошла туда. Вместо этого она направилась в комнату, где лежал Ибрагим, по дороге зайдя на кухню.
Дверь была приоткрыта. Она вошла без стука.
Он не спал.
Лежал на спине, глядя в потолок, одна рука закинута за голову, другая — на повязке, которая уже слегка проступила кровью по центру. Услышав шаги, он медленно повернул голову. Их взгляды встретились.
— Доброе утро, Хюррем Султан, — произнёс он тихо, с лёгкой хрипотцой. В голосе не было привычной насмешки. Только усталость.
Она не ответила на приветствие. Поставила на низкий столик глиняную миску с отваром, и кусок лепёшки.
— Пей. Лекарь сказал, что нужно много жидкости.
Ибрагим приподнялся на локте. Движение далось ему с видимым усилием — губы сжались в тонкую линию.
— Ты теперь моя нянька?
— Нет. Просто не хочу, чтобы ты умер здесь и мне потом объяснять Насуху, почему в его доме труп Великого Визира.
Мужчина усмехнулся уголком рта. Взял миску, сделал несколько глотков. Отвар был горьким — Хюррем видела, как дёрнулся его кадык.
Повисла тишина.
Хасеки стояла у окна, скрестив руки, смотрела на двор, где уже начинали копошиться люди. Ибрагим допил отвар, поставил миску обратно.
— Хюррем.
Она не обернулась.
— Ты так и не ответила на последний вопрос той ночи.
Теперь госпожа повернулась. Медленно. Брови слегка приподняты.
— Какой ещё вопрос?
— «Что ты сейчас чувствуешь?» — он смотрел прямо ей в глаза. — Ты тогда сказала «странные ощущения». А потом мы… отвлеклись.
Хюррем сжала губы. Воспоминание о той ночи — вино, его дыхание у её уха, расстёгнутые пуговицы — обожгло щёки.
— Это было давно, — отрезала она.
— Три дня назад.
— Для меня это целая жизнь.
Грек кивнул, словно соглашаясь.
— Тогда давай спросим заново. Только теперь без вина. Без игры. Просто правда.
Она молчала долго. Потом подошла ближе, остановилась у края постели.
— Что ты хочешь услышать, Ибрагим? Что я чувствую страх? Да, чувствую. Что боюсь за детей — каждую секунду. Что не знаю, жив ли мой муж. Что ненавижу эту беспомощность. Что злюсь… — голос дрогнул, — на всех. На Сулеймана. На Фирузе. На Хатидже. На тебя.
Последнее слово она почти выплюнула. Ибрагим смотрел на неё не отрываясь.
— И всё?
Хюррем опустила взгляд на его руку, лежащую поверх одеяла. Пальцы слегка дрожали — то ли от слабости, то ли от чего-то другого.
— Нет, — тихо сказала она наконец. — Не всё.
Он ждал.
— Ещё я злюсь… на то, что ты всё ещё здесь. Что я всё ещё не могу просто тебя ненавидеть. И это пугает меня больше всего.
Слова повисли между ними, тяжёлые. Ибрагим медленно протянул руку. Не схватил — просто коснулся её запястья кончиками пальцев. Лёгкое, почти невесомое прикосновение.
Хюррем не отшатнулась.
— Тогда мы в равных условиях, — произнёс визирь очень тихо. — Потому что я тоже не могу тебя просто ненавидеть.
Она посмотрела ему в глаза. Долго. Потом резко отвернулась, будто обожглась.
— Насух принёс вести, — сказала она, меняя тему. Голос стал деловым. — Пойду узнаю.
Она вышла, не дожидаясь ответа.
***
День тянулся медленно и мучительно. Насух вернулся ближе к вечеру. Лицо у него было серое. Он говорил тихо, почти шёпотом, хотя в комнате были только они трое. — По городу ходят слухи… Повелитель жив. Но он ранен. Где именно — никто не знает точно. Говорят, часть янычар ушла с ним в сторону Эдирне. Другие сдались. Персы объявили, что ищут «рыжую ведьму, которая околдовала султана» и «греческого пса, предавшего империю». За ваши головы обещают по тысяче золотых. Хюррем стояла, вцепившись пальцами в спинку стула. Лицо белое. — Дети? — выдохнула она. Насух опустил взгляд. — Никто не видел, чтобы их вели в цепях. Это хороший знак. Скорее всего, их действительно успели вывезти. Но… точных известий нет. Она кивнула. Один раз. Резко. Потом повернулась и вышла из комнаты. Ибрагим смотрел ей вслед. Насух вздохнул. — Она держится из последних сил. — Знаю, — ответил Ибрагим. — Я тоже.***
Ночь. Хюррем не могла уснуть. Она сидела у окна в маленькой комнате, которую ей выделили, кутаясь в шаль. За окном шелестели деревья. Где-то вдалеке выла собака. Дверь скрипнула. Она обернулась. Ибрагим стоял на пороге. Без рубахи — только повязка на боку. Накинутый халат сползал с одного плеча. Он держался за косяк, чтобы не упасть. — Ты должен лежать, — сказала она без эмоций. — Я не могу. Паргалы сделал несколько шагов внутрь. Остановился напротив неё. — Хюррем… Рыжеволосая подняла на него глаза. В них стояли слёзы, которые она не дала пролиться. — Я не буду тебя успокаивать и давать ложные надежды. Но в этой новой реальности мы должны будем полагаться друг на друга. Хюррем усмехнулась. — Звучит как шутка. Ибрагим пожал плечами. — В это придётся поверить. Молчание. А за окном уже начинался новый день. Самый опасный из всех.
