Ух ты ж бля

Яркий свет в лицо. Я поморщился, протёр свои глазёнки, которые окутала слёзная пелена после долгого и сладкого зевка. Руки. Мои и... не мои. Чуть оглянулся. Знакомый зал. Диван, ковёр на стене и подушки с застиранными и засранными наволочками. На спине прохладное одеяло. Долго не мог нормально разлепить побитые от недавней стрелки очи, толи сонливость брала, толи синяк под глазом. Обратно, в сны, так и тянуло. От силуэта напротив странное тепло. Не желаю открывать вновь сомкнутых глаз, поэтому действую наощупь. Ладонь коснулась чего-то мягкого и округлого. Плечо. Кость какая-то выпирает. Видимо, этой ночью был так пьян, что не заметил, как зацепил какую-то тёлку. Рука осторожно спустилась ниже, к шее. Сразу ощутился жар и рельеф. Даже пальцами чувствовались небольшие "пробоины" от моих зубов. Кто-то этой ночью хорошо постарался. В голове яркое воспоминание четвёртой бутылки пива. Помню Лёшу под боком, что рассказывает байки в ролях, а я ухахатываюсь, падая чуть ли не в его руки. Перед глазами мелькнула картинка покусанных ключиц. Знакомых ключиц. Не был убеждён, но в голове сразу имя Лена. Хорошая "подруга" всего района. Ладонь поплыла в поисках хорошего третьего размера Ленки, а там... тишь да гладь. Настя? Да бредни. Руку резко поднял к волосам неизвестной личности. На голове так же гладко, только немного покалывает пальцы всем известная стрижка под ёжика. Тут глаза распахнулись моментом. Не мешает ни сонливость, ни слёзная пелена, ни свет от окна. Передо мной мой верный товарищ – Лёха. Светлые волосы, которые сострижены его отцом, покусанные и побитые губы, а ещё голый торс. Блять. Одеяло буквально подлетело к низкому побеленному потолку. Я полностью голый. Он полностью голый. Руки раскиданы по кровати и друг другу. Его тяжёлая ладонь разместилась на моей спине, на одеяле. Я застыл в шоке, как заметил Лёшкино пробуждение. Теперь точно блять... Распахнулись тяжёлые с утра веки, оголяя его глубокие серо-голубые радужки. Лёша на глазах каменел. Во мне поселился толи страх предстоящей ссоры, толи злоба на то, что этот мудила меня не остановил. Но и сам ёжик, как я порой его называл, не горел гордостью или самодовольством. Он с отвращением и испугом глянул на меня, такого, в чём мать родила. Потом осмотрел себя. Так же без одежды. Посмотрел на мою шею и грудь, ощупал свои. Зеркала в комнате не было, но обоим без лишних слов хватило понять, что это всё друг от друга. Видимо, страсть вчера была действительно животная... — У тебя... – начал было Лёша, как я его перебил возмущениями: — Я знаю, что у меня! Ты совсем конченный?! Как ты это допустил?! Знаешь ведь, что я пить не умею! – вопила моя гордость, но где-то внутри трепетало это чувство неизведанной – в трезвом состоянии неизведанной – голубизны. Лёша же был спокоен, как удав, хотя скорее бы я его представил как своего невозмутимого кота Борю. Сидит себе, смотрит на моё голое и искусанно-зацелованное тело. Сквозь мои крики, ёжик лениво окинул взглядом комнату, поднялся с кровати, оголяя всего себя. Невольно засмотрелся на открытые участки тела ниже бёдер и выше колена. Быстро одумался, стал вновь вопить и швырнул подушку в товарища. Лёха даже не дрогнул, поднял с пола тёмного серого оттенка футболку, надел. В руки попали и его трусы, причём, на моё удивление, не семейники. Видимо, он действительно ожидал кого-то подцепить той ночью. И подцепил же, мудила. Будучи в уже более приемлемом виде, далеко не педиковатый на вид блондин Лёшка потелепал на кухню, а я хвостиком за ним, продолжая причитать и прикрываться одеялом. Кухня была в бутылках, окурках, с упавшим стулом и кусками стекла. Проведя нехитрый зрительный анализ, понял, что это бутылка из-под пива. Товарищ открыл дверь холодильника, не особо наполненного. На нас смотрела банка солёных огурцов, полупустая кастрюля с супом и пачка кефира. Ёж достал упаковку кефира, открыл, собрался было выпить залпом, как на губы выпала лишь одна капля. В моих глазах сразу пронеслись флешбеки с совместной ночи. Кажется, он и заставляет всё вспомнить. Лёха слизал каплю и недовольно заглянул в пакет из-под кефира, фырча. — Какая-то шваль уже выпила... Ну хуй с ним – махнул рукой мой приятель (не знаю могу ли звать его сейчас так), откинув пустую ёмкость без формы на пол. — Тебя больше беспокоит выпитый каким-то пидором кефир, а не то, что ты пидр?! – воскликнул я, пиная пакет. Лёшка ничего не ответил, был занят доставанием солёных огурцов. Он отпил довольно немало, но оставил с четверть банки, вытирая губы. Всё же товарищ, остаток напитка протянул мне, что я принял с благодарным кивком, вертя ёмкость в руках. — Тогда уж не я пидр, а мы. Да и вообще, один раз не пидорас, а тем более по пьянке. Чё ты банку лапаешь? Если мы с одного края выпьем, поцелуем это считаться не будет. С одного горла пили, от сигареты сигарету закуривали, а как поебались, то для тебя это сразу пидорские движения. Пей давай и не выёбывайся – причитал ёж. Не успел я опомниться и примкнуть губами к нетронутой Лёшей стороне, как этот неадекватный вырвал из моих рук банку. Он провёл губами абсолютно по всему периметру края банки, оставляя след, определённо на зло. Меня аж мандраж взял. Придётся пить, ибо голова болит, да и перегаром несёт. Да и не только голова болит... — Еблан ты, Лёша. Пидор-еблан – только и дополнил ситуацию. Забрал стеклянную ёмкость из его рук, зажмурился и всё же принялся пить. Фантазия заигралась. Кажется, словно это не края банки, а губы Лёхи. Противно, но рассол я продолжаю пить так же жадно. А вдруг не из-за жажды?..