молчи.

— Что-то хотели? — уточнил Шастун. — Да... Твой отчим сего... — Я знаю. И про ваши сообщения с мамой. — Ладно.. Поговорим о другом. — О чем же? — Антон нагнулся над партой, убрав под неё руки. — О вчерашнем.. Ты признался мне... И сказал что это не шутка... А ночью у тебя встал на меня... И.. — И вам понравилось. — продолжил за него Антон. — То есть, вам нечего сказать? Ну, я пошёл домой тогда. — Антон пожал плечами и уже встал из за парты, как вдруг его схватили за запястье. — Постой.. Мне есть что сказать.. — химик смотрел в пол, все также держа Антона за запястье. — Ты.. Правда меня любишь? — Арсений Сергеевич наконец-то посмотрел на Антона, и прикусив губы, ждал признания в глаза. — Да.. — шёпотом произнёс Шастун. Химик встал. Он подошёл к Антону настолько близко, что те ощущали дыхание друг друга у себя на губах. Дыхание Арсения было обжигающим, а у Антона со вкусом сигарет. Но Попов не стал на этом зацикливаться. — Иди домой. Тебя мама ждёт.. — Арсений Сергеевич смотрел на тонкие губы, которые так хочется поцеловать, но этикет просто этого не позволяет. "Возбудим и не дадим!" — пронеслось у Шастуна в голове. Тот отсранился и, немного помявшись, оставил Попова в гордом одиночестве. — Ну что за день сегодня такой? — спросил химик пустоту. Пройдясь мимо главного входа школы, Арсений не заметил Антона. "Ушёл.. " — заключил Попов и ушёл в учительскую. Собрав все вещи, его окликнула заместитель директора. Та ещё шмара.. — Арсень Сергевиич! — пропела та. — Что-о-о? Я спешу. — Нет-нет, что вы, Алёна Николаевна попросила завтра вас зайти к ней, и по её виду это было что то серьёзное. — Ладно, хорошо, до свидания. — сухо произнёс химик. — Приятного вечера! Арсений вышел из школы и направился домой. Пешком идти всего 15 минут. Он обдумывал всю ситуацию с Антоном, от начала и до конца. Он задался вопросом: "А нравится ли он мне?" и с этой мыслью подошёл к своему подъезду. Поднявшись на родной третий этаж, Попов заметил бумажку, всунутую в дверь. Взяв её, он сразу понял что записка от Шастуна. Можно было определить по неровным краям и по паре жирных ляпок. Но Арсению было без разницы в каком она виде, и зайдя в прихожую, не раздеваясь, плюхнуллся на пуфик. "Я тут подумал.. Зачем я вам? Вы меня не любите. Странно звучит.. Но я принял решение что буду жить один, и ваши уговоры с мамой меня ничем не тронут. Я просто хочу взаимной любви..." "Я люблю тебя! Безумно люблю!!!" — кричало сердце Попова. "... За меня не беспокойтесь. Пожалуйста. Если я настолько загонюсь из за моей любви к вам, то в итоге мне придётся спрыгнуть с крыши, лишь бы это чувство не съедало.. Прочитайте это письмо. Забудьте. И живите как жили раньше. Мне уже не на что надеяться и прекрасно понимаю что я вам неинтересен. Я такой же ученик, как и другие. Немного неуклюжий и не везучий. Зачем, в такого как я, влюбляться?" По щекам стекли две капли слез. Почему он не может сказать ему правду? Потому что боится? Боится чего? Как на него потом люди посмотрят? Боится испортить репутацию лишь тремя словами? Ради своей же репутации он испортит жизнь своему ученику. Может, лучше умереть ему? Забыться в кустах шиповника, а когда его найдут: будет сухим и абсолютно белым, как мел. В глазах не будет той искорки, которую замечали даже прохожие. Он будет лежать всё в том же костюме, в котором пришёл домой. Глаза будут открыты, и около них останутся невысохшие слёзы. Голубые глаза были полностью наполнены слезами. Те стекали по щекам, не давая покоя Арсению. Обзор постепенно мутнел, даже в очках. Он сжимал лично написанное письмо Антона, на которое падали горячие капли. Ему было больно и противно от самого себя. И вдруг в голове всплыла фраза: "Зачем ты это делаешь? Сдалась тебе эта репутация! Признайся ему уже наконец! Зачем ты отрицаешь свои же чувства?" — вопросы с каждым разом давили на голову, не давая прийти в себя. И вот он уже на кухне, достаёт из нижнего шкафчика бутылку водки. Схватив рюмку с верхней полки, Попов попытался открыть гребанную крышку. Он рыдал, кричал от боли, и алкоголем пытался залечить. Бутылка хлопнула. В одной руке была она, а во второй крышка. Хоть чему то он обрадовался за этот час. Решив что из рюмки будет не эффективно, выпил залпом четверть бутылки водки. В горле неприятно и больно зажгло, даже слишком. Он упал на пол. Пододвинувшись к холодильнику, Арсений упёрся спиной к белой, холодной поверхности. Стало невыносимо жарко. Отопление ещё не включали. Расстегнув первые две пуговицы на белой рубашке, Попов продолжил пить. Сознание было затуманено, и вот перед ним что то делает Шастун. Сон? Прекрасный сон? Или же очередной кошмар? Может, галлюцинации?