Обреченный

      — Баааакаярооо! — по всей столовой раздался гневный вопль, за которым последовал шум чего-то тяжелого, падающего на пол. Дальше лишь какая-то возня: стоны, перешептывания, свисты и смешки, еле сдерживаемые некоторыми личностями. Возможно, не устань половина корпуса от одних и тех же повторяющихся сцен, палитра звуков была бы значительно больше, но не все были готовы наблюдать за очередной перепалкой двух упёртых баранов.       — Что ты теперь на это скажешь, а? — пока Жан отчаянно стремился засунуть носок своего сапога в один противный, постоянно несущий бред рот, Эрен всеми силами пытался выйти из невыигрышного положения. Он распластался подле обеденного стола, когда Жан, на удивление, ловко повалил его и придушил ногой. Самодовольная, чуть более агрессивная и как будто серьезная конская морда нависла над Йегером – из глаз сверкали искры, ноздри расширялись и жадно хватали воздух (ну чистейшая лошадь!). Из его горла издавался какой-то то ли хрип, то ли просто этот урод настолько отупел, что больше не может формулировать внятную речь – ну хоть слюни от злости не напустил, и на том спасибо. Терпеть это было невыносимо, но и возможности для манёвра пока не было – разве что схватить вилку и всадить её в бедро. «Да, отличная идея» – блеснуло в эреновской голове, плотно приложившейся об дощатую твердь пола.       Жан не успел выкупить, что его главенствование может вот-вот оборваться, причём не самым приятным для него образом. Благо, в тот момент на пороге столовой появилась Микаса, вернувшаяся от кухарки с мокрым полотенцем в руках. Спустя минуту два потных, тяжело дышащих и ворчащих тела оттащили по разным сторонам.       Отхлёстанный, мокрый, довольный Жан провожал взглядом лучшую, на его взгляд, девушку за всеми тремя стенами. После того как его разняли с Эреном, прошло несколько минут – дыхание так и не восстановилось, в ушах ещё звенело от злости, но на душе становилось спокойнее. Почему он кинулся на этого ублюдка, Кирштайн вспомнить не может, да и не видит смысла заново прокручивать в голове все детали очередной стычки. Сейчас он мог насладиться моментом, ведь даже таким образом ему удавалось привлечь её внимание. Не отдавая себе отчёта в том, что это безгранично, просто неимоверно глупо, и что ведет он себя как самый настоящий придурок, а не взрослый мужчина, которым он хотел себя видеть. А хотел Жан не так много – спокойной жизни, любимой женщины, возможно, даже детей от неё. А ещё он больше никогда не хотел встречать на своём жизненном пути такую оголтелую деревенщину как, например, Йегер.       Пустоголовый, пафосный, раздражающий мандюк!       Жан мог сколько угодно распыляться и самого же себя гонять по кругу – цепляться агрессией за агрессию, если бы не Саша, Конни и Марко, подошедшие к нему.       — Уоооо, да Вы не так плохи, как мофет показаться! — Браус опять разговаривает с набитым ртом и заставляет Жана закатить глаза. Конни прыгает и изображает различные удары, Саша ему подыгрывает, Марко же с некоторой робостью покачивает головой, жестом высказывая неодобрение сложившейся ситуации.       — Нечего бесить меня своей наглой рожей, — плюнув в сторону, Жан морщится и постепенно приходит в своё обычное, недовольно-скучающее состояние.       — Одним рожей ли вызовешь столько ненависти, — Конни хлопает по плечу своего товарища, растягивается в глупой улыбке и играет бровями. На что Кирштайн сбрасывает его руку и констатирует, что Спрингер придурок, как и большинство 104-го.       — Ох уж эти мальчишеские драки. А всё лишь для того, чтобы привлечь внимание понравившегося человека, — проговорив это непривычно мудрым тоном, Саша подмигивает и утаскивает за собой Конни, оставляя Жана и Марко наедине. Быстро устранив бардак, свидетельствующий о недавней стычке, кадеты удаляются. Напоследок Жан оборачивается и фырчит что-то невнятное себе под нос.

***

      Начало мая творит странные вещи: мелкая, совсем молодая листва на деревьях вызывает неизвестные ранее ощущения. Когда в твоей голове одновременно легко и пьяно от множества различных запахов; когда физически ощущаешь, как беспричинная эйфория из груди распространяется по всему телу и чувствуется дрожь в животе, пальцах, дыхании. Когда приступы глупого счастья перемежаются с тоской по тому, чего не знаешь, но тебе всё равно мучительно хорошо от этого. Непривычно, страшно, интересно – всё это ощущал Жан последние несколько недель. С трудом пытался себя контролировать, но не понимал, от чего именно. Размазываясь под тёплым полуденным солнцем, часть его сознания жаждала какого-то поворота событий и терпеливо выжидала момента.       Возможно, именно поэтому Жан решил преисполниться и не повторять своих ошибок. Близился выпуск кадетского корпуса – пришла пора становиться старше и мудрее. Как минимум, потому что это было сексуально и классно. А ещё потому, что Эрен так и останется упёртым ослом, застрявшем в юношеском максимализме. Такие олухи определённо не могли никому понравиться, особенно такой серьёзной девушке как Микаса. Да, он станет взрослее и покажет, что в его голове уж точно есть мозги. Поступит в военную полицию, возможно, станет адекватным примером для остальных сокурсников, а там уж гляди, и Аккерман передумает идти в разведкорпус. Да, всё будет именно так, как и мечтал Жан – больше никаких глупостей.       Марко говорит, что для образа настоящего мужчины нужно отбросить гордыню и все предыдущие обиды. Стать в своём познании на голову выше тех, кого ранее считал соперниками. Кирштайн нехотя соглашается с этой мыслью, но лишь потому, что всецело доверяет своему другу. Ботт, казалось, нравился всем, и Жан знал, почему. Ничего сверхъестественного в нём не было, но умение понимать каждого человека, подмечать в нём плюсы и исключительные особенности, искренний интерес к каждой личности – всё это было куда круче нарочитого пафоса, сильных мускул или смазливого лица. Жану хотелось быть похожим на него, но пока он не понимал, как это можно сделать, оставалось лишь положиться на товарища и учиться по мере возможности.       Одним из сложнейших выводов, к которым он пришёл, было осознание необходимости примириться с Йегером. Само собой, это в первую очередь могло сыграть Жану на руку и создать необходимый ему имидж. Всепрощающий и снисходительный к чужой неисправимой тупости, эталон рассудительности и здравого смысла – таким он себя видел перед предстоящим разговором. Пока он не знал, как и где это будет происходить, потому лишь присматривался к Эрену, его повседневным занятиям, тупой решительной роже и, конечно, к Микасе, следовавшей тенью за ним. Из своих наблюдений Жан отметил то, что его соперник действительно старается изо всех сил буквально во всём. Это же, в свою, подталкивало выкладываться на совместных тренировках куда больше, чем раньше. Жана вообще всегда мотивировали успехи других людей, хотя он не спешил себе в этом признаваться. По неволе оказываясь всё чаще в обществе этого придурка, Кирштайн начал подмечать изменения, происходившие в Эрене. Было интересно смотреть за тем, как тот корчится, стараясь отжаться больше, чем раньше. Весь потный, смуглый, растрёпанный – Йегер вызывал желание либо надрать ему зад, либо доказать, что Жан куда выносливее и сильнее. Доходило до того, что они задерживались на тренировке дольше всех остальных, так как никто не мог позволить себе сдаться первым. Не обходилось и без провокаций Эрена, на которые Жан с титаническим трудом старался не отвечать, хоть это и не всегда получалось.       Эрен же не понимал, почему лошадиная морда стала чаще мелькать перед ним. С одной стороны, он не был против, так как считал, что у любого человека можно научиться чему-то полезному. Врожденное любопытство подталкивало его к изучению всего происходящего вокруг. С другой стороны, Жан был просто нереально бесячим типом. Возможно, потому, что он собирался растратить свой потенциал в военной полиции. Да, Эрен признавал, что в некоторых моментах он уступает ему – Жан чувствовал себя как рыба в воде, даже в самых неподходящих для УПМ условиях. А ещё он был выше ростом и мышцы на его поджаром теле проглядывались куда лучше. Особенно внимание привлекали его плечи – сильные и выразительные. Когда на занятиях они выкладывались до последней капли пота, Кирштайн хоть и был заметно уставшим, но не таким лохматым и красным, в отличие от Эрена. Более ухоженный, что ли. Да уж, принцесса из сказок и её конь слились воедино. Всё это ужасно злило.       Злило и то, что Жан стал всё больше проявляться в повседневной жизни, но заметно реже поддавался на уколы в свой адрес. Меньше пускал на Микасу слюни (или делал вид), меньше давал повода навалять ему по роже. Да, то самое чёртово любопытство заставляло присмотреться к самому раздражающему человеку на всем белом свете. Оказывается, он умел шутить. Не то чтобы хорошо, но метко вставлял комментарии, когда Конни нёс какую-то несусветицу Райнеру и Берту. Спрингер взрывался от негодования, несся к Кирштайну, но Браун просто подхватывал того на плечо и начинал нарезать с ним круги по казарме. В то время все громко смеялись, по-дружески тыкали друг друга в рёбра, а кто-то фальшиво пел песни, пока старших не было рядом.       Эрен чувствовал, что будущее откроет перед ним и его товарищами нечто нереально захватывающее. Что все они станут отличными солдатами, готовыми всегда прийти на помощь. Что даже спустя много лет он сможет обратиться к любому из присутствующих рядом и расскажет, каково это быть за стенами. Поведает о том, что Армин прочитал в своей книге. Жизнь била всеми красками, и подобные моменты счастья, когда он ощущал поддержку друзей, давали сил двигаться дальше. Истребить всех титанов, открыть новый для человечества мир – всё это было достижимо.       С глобальными целями разобрались, но что до насущных проблем, то тут всё было не совсем гладко. Внимание Жана начинало раздражать, особенно, когда тот самодовольно пялился, кривил свои конские губы в ухмылке, снисходительно смотрел так, как будто он что-то знает, и в голове его зреет план. Читать мысли Эрен не умел, но твёрдо решил разобраться с недопониманием до конца обучения – всё же, совсем скоро их жизненные пути разойдутся навсегда. И хотя вряд ли кто-то из них станет вспоминать друг друга, но тащить в новую жизнь старые обиды никак не хотелось. Тем более, что представлялся удобный случай: всех курсантов выгнали на пробежку, и, намотав кругов двадцать, Эрен заметил, что на всей площадке кроме него остались лишь Жан и Марко. Погода была дождливая – с ярко зеленой листвы капали крупные капли, пахло свежестью и влажной землёй. В какой-то момент Ботт двинулся в сторону главного корпуса, а Жан лениво поплёлся за ним, не особо пытаясь сократить дистанцию.       — Эй, ты! — сил оборачиваться у Жана не было, и он решил проигнорировать обращение в свой адрес.       — С тобой говорю, лошадиная морда, — от очередного выкрика Кирштайн немного опешил, застыл на месте и стал выжидать, что будет дальше. С головы стекали струйки дождя, неприятно сливаясь за воротник. Усталость была неимоверная, настроение – скверное. Стоило не обращать внимание на этого придурка, но возможность позлорадствовать и выплеснуть недовольство не позволили отмалчиваться дальше.       — Что ты там сказал?! — заметив сверкающие в полумраке янтарные глаза, Эрен даже начал немного жалеть, что разговор завязался не с самой приятной ноты. Но разве когда-то у них было иначе?       — Поговорить хочу, не понятно, что ли? — оказавшись рядом, брюнет махнул рукой, мол, успокойся. — Конечно, ты тот ещё урод, но я хотел сказать, что с тобой было даже весело и… — не успев договорить, Эрен оказался на мокрой земле. Не теряя времени на то, чтобы подняться, он вцепился в длинную ногу, тем самым заставив Жана плюхнуться в лужу. Нелепыми движениями свободной ноги тот пытался отбиться от охреневшего, нет, совсем в край ёбнувшегося Йегера. Злость кипела не на шутку, но ещё сильнее раздражало то, что они вдвоём возятся по грязи, словно малые дети, из-за чего не было возможности как следует треснуть этому ублюдку. После пяти минут кувырканий, Эрен-таки смог взять первенство в этом нелепом поединке: скрутив руку Жана за спиной и ткнув его лицом в землю, он навалился на него сверху. Решив хоть немного перевести дух, пока Жан не рванул со своей конской силой, попытался договорить начатое. Слова с глухим свистом вылетали из широко открытого рта, жадно глотающего пропитанный озоном воздух.       — Ты можешь хоть раз не быть таким тупицей? Почему, почему каждый раз, когда к тебе начинаешь относиться более-менее нормально, ты ведёшь себя ещё хуже прежнего? Почему ты не готов хоть раз перестать быть гордой скотиной и уже наконец-то признать, что тебе не так отвратительно моё общество?       — Быстро слезь с меня, — Жан ответил холодным, как никогда ранее, тоном. — Сам первый начинаешь залупаться, а я что, молчать должен? Я таких как ты на дух не переношу, — подкрепляя свои слова действием, Кирштайн смачно плюнул в сторону, выражая высшую степень неприязни. По факту выглядело это, конечно, не так пафосно, как могло показаться: будучи плотно прижатым щекой к земле, слюна частично растеклась по озлобленному худому лицу. Эрен не смог вынести столь жалкой картины, начал смеяться и не заметил, как ослабил хватку.       — Это каких же? — продолжая насмехаться над сокурсником, парень наклонился чуть ближе к его светлой голове, пытаясь прочитать чужие эмоции, что в конечном итоге стало фатальной ошибкой. Ловким, но достаточно грубым движением Жан скинул с себя этого мелкого засранца, придавив его всем своим весом и наконец оказавшись с ним нос к носу.       — Да таких, кто в любой заднице является затычкой! Самый смелый, самый честный – постоянно горланишь о том, что перебьешь всех титанов, упёртый отчаянный идиот. Хочешь подохнуть на первой же вылазке? Валяй! — хватаясь за воротник куртки, Кирштайн переходит на крик. Эрен упирается руками в его плечи, стараясь установить дистанцию, но этот чёртов дурак не сдаётся. Жан напирает всё сильнее – пока между ними совсем не остаётся расстояния. Смотрит в эти огромные зелёные глазищи, в которых читается недоумение и что-то ещё. В этот момент Жан осознаёт, что у него встал. Вот так просто – встал и всё. Он делает рефлекторное движение бёдрами, и несколько секунд переглядывания превращаются в целую вечность. Жан понял, что облажался по-крупному, резко поднялся и направился прочь. — Да пошёл ты.       Вечер был свеж и безмолвен – на смену уже мелкому дождю пришёл набирающий силу туман, который словно одеялом так заботливо прятал под собой всю округу. Не до конца понимая, что только что было, Эрен просидел на земле несколько минут, после чего поднялся на до ужаса уставшие ноги, глубоко вздохнул и подумал лишь одно: чёртов идиот.

***

      «Возможно, он этого не заметил. А если и заметил, то ничего такого в этом нет. Ну подумаешь, член встал – да с кем не бывает! Вон, Райнер, после тренировки сверкал своим флагштоком в душевой направо и налево, и ничего же, ну! И не такой же он дурак, чтобы подумать, что на него может хоть у кого-то встать? Дурак, имбецил, говна кусок!» — Жан чёртыхался так, как никогда ранее. К жуткой ненависти добавился стыд, который, в свою очередь, приумножал эту ненависть стократно. Иного выбора, кроме как забыть сегодняшний вечер, не было. Вряд ли Эрен кому-то что-то расскажет, да и волновало Жана это в последнюю очередь. А вот что было действительно важно, страшно, до крайности ебануто – так это то, что в тот момент он действительно хотел его. И это, безусловно, было о т в р а т и т е л ь н о.       Самым логичным решением сейчас было, конечно, подрочить. Быстро проскользнув по пустым коридорам и заперевшись в дряхлой кабинке туалета, Жан попытался представить тонкие черты лица Микасы. У неё были прекрасные, тёмные как ночь, волосы – гладкие и мягкие. Аккуратные губы, холодный спокойный взгляд. Изумрудная радужка глаз, смуглая кожа, в подтёках грязной дождевой воды, сильные руки, крепкая, но вместе с тем тонкая шея… Твою мать! Кирштайн не понимал, почему совсем иные образы прорывались в его сознании. Почему они были куда ярче и волнующе. Со всей силы ударив по деревянной перегородке, Жан в отчаянии откинул голову назад, издал горестный стон и зарёкся больше никогда не заниматься этим – к чёрту всё.       Эрен, конечно, больше не пытался выйти на контакт, хотя чувство недосказанности занозой засело внутри. Болела голова, и нелепость произошедшего делала его рассеянным. Возможно, ничего ужасного в этом не было, но на душе станет куда спокойнее, будь возможность закончить начатый разговор. Жан решительно избегал прямых взглядов, но в остальном всё было как обычно. Озадачивала лишь одна вещь: когда ты лишаешься чего-то привычного, пусть ранее и не казавшегося столь важным, наступает неимоверная тоска. Больше не было тех самых совместных тренировок до усёра, ехидных подколов, кривой самодовольной ухмылки. Попытки разобраться в данной проблеме и найти ответ, почему ему не хватает всего этого, Эрен упорно отгонял прочь. Становилось неловко. А ещё интересно. И этот интерес добавлял излишнего геморроя. Что с этим делать, ответа не было.       А затем наступил настоящий ад.

***

      Жан не понимал, почему Марко погиб именно так – никто не видел его смерти, всего лишь ещё одно изувеченное тело, которое будет сожжено вместе с такими же, когда-то живыми и стремящимися к чему-то людьми. Он был на пределе и больше всего ужасал не весь тот произошедший хаос, а сам факт того, что ты можешь отдать жизнь ни за что – никто никогда не узнает твоего имени, а все твои воспоминания и чувства канут во тьму. Не каждому дано умереть героической смертью, не каждый может стать титаном и заделать стену, не каждый может распрощаться со всем тем, что было дорого, просто потому, что мнит себя спасителем человечества. За всем этим следовала лишь пустота, и осознание этого вводило в ни с чем несравнимое отчаяние. Весь прошлый мир рухнул, и глупое желание переступить порог взрослой жизни оказалось вовсе не таким, каким представлялось ранее.       Решение вступить в разведотряд было самым сложным в его жизни, но Жан понимал, что иного выбора нет, и только так он сможет сделать каждую смерть – смерть Марко – не напрасной. Кирштайн помнил, как тот помог ему поверить в свою особенность. Возможно, даже из такого труса, как он, действительно может выйти какая-то польза. И хотя бы на одну жертву среди близких ему людей будет меньше.       Впервые за долгое время встретив Жана, Эрен обратил внимание на обречённый, но полный решимости взгляд. Случившееся, без сомнения, поломало всех некогда беспечных юнцов. Тогда, собравшись перед всеми товарищами, он дал ему обещание, что будет готов отдать свою жизнь ради тех, кто рассчитывает на него. Груз ответственности давил не хуже той глыбы, которой была заделана брешь в стене. И вместе с тем, это давало ему сил двигаться дальше. Завтра начиналась 57-я экспедиция за стены.       Ветер нещадно гнал по небу рваные облака, то пряча, то проливая лунный свет на замерший в неподвижной тишине двор. Природа была безразлична к людям, титанам и всему происходящему вокруг – ночь была нежна и спокойна. В отличие от Жана, позабывшего, что такое нормальный сон и бессмысленно слоняющегося у конюшни. Словно запутанный клубок материнской пряжи, в душе сплетались различные чувства. Почему-то стало страшно от того, что все пережитые кошмары превратятся в данность, а вместе с тем смерть каждого друга будет рядовым случаем. Все воспоминания исчезнут и, вполне вероятно, он вместе с ними. Не то чтобы Жан боялся смерти, но уходить с грузом недосказанности не хотелось. Возможно, именно поэтому он остался, когда в тусклом молочном свете появилась знакомая фигура.       — Ты что тут забыл? — и хотя Кирштайн видит в руках Йегера ведро с водой, предназначавшейся лошадям, он задаёт вопрос первым, опасаясь, что разговор может не начаться вовсе. Эрен опускает ношу на землю и кивает в сторону.       — А ты что, решил провести ночь с собратьями? — Жан лишь хмурит брови, но понимает, что сказано это не со зла. Он даже благодарен за то, что на мгновение возвращается в те беззаботные времена. Эрен подходит ближе и от его прямого взгляда становится не по себе.       — Я хотел сказать спасибо за твоё доверие, — прервав затяжную паузу, чёртов суицидник оказывается так близко и даже в полумраке кажется, что его глаза сияют. Жана раздражает эта сентиментальность, но куда больше злит то, что эти слова заставляют задержать дыхание и защемляют нечто в груди. Он не понимает, чего хочется больше: от души врезать за случай с Микасой или просто коснуться его – второй вариант выглядит странным. Подкашиваются колени, и Жан невольно делает шаг навстречу. Крепко сжимает чужое плечо, но почему-то боится смотреть в глаза. Ну до чего это глупо. Дурень, соберись уже наконец!       — Не вздумай сдохнуть раньше времени, иначе вся слава достанется мне. — Кирштайн нелепо и ужасно неестественно лыбится, пытаясь выдавить из себя подобие смеха – бредовая защитная реакция. Эрен перехватывает сгиб его локтя, с глухим звуком прижимает к себе и заключает в крепкие дружеские объятия. Жан инстинктивно делает максимально глубокий вдох, как будто бы запах тёмных волос – это всё, что он может взять с собой. На мгновение становится хорошо и спокойно от того, что можно показаться слабым и перестать блефовать. Хлопнув Йегера по спине, Жан нехотя движется к выходу из конюшни. — До завтра.       Эрену нравится то, что ему хоть на секунду удалось сбить надменную маску. Именно его доверие он ценит сильнее прочего.       Жан чувствует себя нагим и уязвимым перед навалившейся неразберихой в голове. Именно его внимание кажется тем, чего так сильно сейчас не хватало.