Обреченный

      Жан никогда прежде не думал, что внутри стен может происходить хоть что-то, выбивающееся из каждодневной размеренной рутины Троста. Краснощекие и круглолицые прачки, вешающие белье на веревках. Хитрые купцы, серьезные ремесленники, обленившиеся солдаты гарнизона. Разведчики с мертвенными лицами, которые раз за разом проходили через главные ворота. Всё это в детстве представлялось настолько постоянным и нерушимым, словно сама Сина.       Сейчас все было совершенно иначе.       Он помнит возвращение разведкорпуса после всего произошедшего с Энни, Райнером, Бертом, Имир. Помнит абсолютную пустоту на лице Эрена. Помнит, как все окружающие с трудом верили тому, что было. Или просто сам Жан отгонял от себя мысли и не хотел мириться с данностью – легче было представить, что Бертольда и Райнера сожрали титаны. Первое время разум противился принятию факта того, что Райнер – тот самый Райнер, на которого и он, и Эрен хотели равняться, всё это время врал прямо в глаза. Жан пытался найти какие-то причины, но после ненавидел себя за желание оправдать их. Он думал, что за столь короткий срок успел повидать в лицо все ужасы этого мира – потеря близких людей, разрушение, хрупкость человеческих надежд и стремлений. Но предательство оказалось не меньшим кошмаром, чем дыхание смерти из огромной зловонной пасти.       Раньше мир казался Эрену довольно простым. Чужих – уничтожить, своих – спасти любой ценой. Но больше не было ни черного, ни белого – компас сломался и вместе с этим пришло невыносимое ощущение собственной беспомощности. Роль надежды человечества давалась с трудом, и Эрен не понимал, кого он ненавидит больше – их за всё то, что они сделали, либо себя за свою наивность. Сколь много товарищей должны умереть, чтобы он выполнил свой долг?

***

      Сколько ни торгуйся с самим собой – решение всегда известно заранее, даже если ты не готов принимать его сразу. Перебрав в голове множество предлогов на тему того, почему он оказался у порога комнаты Йегера, Жан резко выдохнул и решил более не тянуть резину. Постучался – ответа нет, но он всё равно решился зайти. Они на пару дней задержались в Тросте, и не было никаких гарантий, что завтра не начнётся очередной этап игры на выживание. Хотелось использовать этот момент, как, возможно, один из последних относительно спокойных вечеров.       Эрен лежал неподвижно лицом к стене; дышал прерывисто, весь сжавшись в комок. В этот раз его потрепали гораздо сильнее, и на восстановление требовалось больше времени.       «Должно быть, всё ещё спит…» — Жан застыл на месте и с небывалым усердием всматривался во взъерошенный затылок. Пытался в густом ночном мраке отследить малейшее движение тела, свернувшегося на кровати. Сам превратился в статую – десять, пятнадцать, двадцать минут запрещал себе издавать хоть какой-то звук, хватал воздух маленькими глотками и, кажется, практически не моргал.       — Чего пришёл? — Голос Эрена хриплый, потерянный. Не разрезает тишину, а словно сливается с ней, отчего Жан не сразу соображает, что к нему обращаются. Игра в молчанку всё это время была бессмысленна – чужое присутствие было известно с самого начала, и теперь Кирштайн чувствовал себя невыносимо тупо.       — Все по очереди проверяют, не сдох ли ты, — глупый наигранный смех. Так охота сократить расстояние и заглянуть в лицо. Не то успокоить себя тем, что с суицидальным придурком всё хорошо, не то выплеснуть своё отчаяние. Жан хотел знать, напрасно ли погибли их товарищи, пытаясь вернуть Эрена. Хотел знать, что он будет делать дальше, хотел увидеть его уверенность, ярость, решительность, услышать традиционную пафосную речь о мести и спасении человечества. Но вместо этого были лишь содрогающиеся плечи и какой-то то ли скулёж, то ли с трудом сдерживаемый плач. Светлую каштановую голову озаряет такая простая, но неприметная сразу мысль: Эрен, как и он сам, были всего лишь мальчишками, поневоле столкнувшимися с ужасающей действительностью. Невозможно постоянно изображать бравого героя.       Поддаваясь внутреннему порыву, Жан ложится с краю кровати, укрывает своей рукой слегка сутулые плечи и удивляясь своим же действиям, широко открывает глаза и пялится, пялится, пялится в тёмную макушку. Напряженно ждёт, что будет дальше, и никак не ожидает почувствовать на своей руке солёные слёзы, которые словно ливень в летний день стремительно прорываются наружу. Недюжинное удивление, растерянность, и ещё какое-то чувство – Жан пока не знает, как его обозвать, но оно сплетается в районе груди, заставляет неметь ноги, учащает дыхание. Неприятное, совершенно сейчас неуместное, но бесконтрольное ощущение. Страх, беспокойство?       Кирштайн собирает волосы со лба Эрена и прижимается сильнее, словно хочет забрать себе часть чужой боли. Тело рядом дрожит, всхлипывает, хватает Жана за руку. Тот вновь вдыхает его запах – копоть и свежая земля; крепко стискивает челюсть, старается сдержать себя, но в итоге глаза всё равно становятся мокрыми. На миг проскальзывает мысль о том, как жалко это смотрится со стороны. Впрочем, сейчас было всё равно. Объятия становятся плотнее, и пересохшие губы невольно целуют Эрена в затылок – коротко, едва ощутимо. Соловей за окном надрывается – спешит рассказать каждому, что происходит между двумя храбрыми-хрупкими-ещё живыми солдатиками.       Наверное, они никогда не были и не будут столь близки, как в этот момент.       На утро всё становится как раньше – недовольное лицо Жана, решительный взгляд Эрена. Минуты слабости прошли, и пора двигаться дальше. Перебравшись в лес и попав под руководство капитана Леви, всё как будто вернулось на круги своя. На то время, пока Ханджи проводила эксперименты с титаном Йегера, воцарился обманчивый мир, напоминающий беззаботные дни в кадетском корпусе: Саша снова ворует еду, Микаса, несмотря на недавние травмы, берёт на себя всю самую сложную работу. Кони выдаёт глупые шутки, а пара упёртых баранов не упускает момента съязвить друг другу.       Жан не стремится стать ближе – сейчас не то время и место. В сознании назревает предчувствие надвигающейся бури, и оно уже воспринимается физически – без причины слабеет тело, во рту становится сухо, временами голова начинает нещадно болеть. Нет смысла делиться переживаниями с кем-то, особенно, когда сам не понимаешь природу происходящего. Нужно лишь сильнее подавить это в себе.

***

      Эрен взрослеет – становится молчаливее. И красивее. Нет, Жан и ранее замечал его привлекательность, но только сейчас наконец-то перестал противиться этому. Ну, почти. А ещё когда постоянно наблюдаешь что-то прекрасное (ну уж нет, не настолько же!), когда всё свободное время уделяешь изменениям и раскрытию человека, когда против своей воли скрупулезно подмечаешь каждую деталь, то ты становишься как будто хранителем этого тайного знания. Это твой секрет – нежно-маниакальный интерес на расстоянии. Не плотское желание – это Жан ещё не научился принимать и отталкивал очень, очень мучительные полумысли, вызывающие дрожь от макушки до пят. Скорее это была тоска по чему-то столь близкому, хрупкому, необъяснимо трагичному и дивному одновременно. Что-то подобное он испытывал довольно давно, казалось, уже в прошлой жизни (чёрт, всего-то несколько месяцев назад).       Стоя на краю стены, Жан смотрит, как на спине Эрена развиваются Крылья Свободы. Погода теплая, солнечная, обманчиво спокойная. Как будто весь мир застыл в этом моменте – уже нет ни прошлого, ни будущего. Мысли о том, что впереди – пугают. Воспоминания об ушедшем не дают возможности вести себя как прежде. Цена за Шинганшину была высока и это отпечаталось в каждом. Особенно, в Эрене. Казалось, разрушенный подвал должен был даровать все ответы, а вместе с тем, успокоение. Но всё в очередной раз было не тем, что представляется изначально. Цикл замкнулся.       Жану стыдно за свою жадность, с которой он косится на Йегера. За то, что в столь неопределённое время он может помышлять о том, как оказаться ближе и хоть ненадолго пробить занавес, которым Эрен отгораживался ото всех. Микаса и Армин были самыми близкими для него людьми, но даже с ними он вёл себя иначе. А на что ему-то надеяться? Кирштайн уже привык к перманентному состоянию слегка трясущихся рук, ноющей тяжести внутри и самопроизвольным образам будущего, которые вовсе не были так радужны. Возможно, представься случай пообщаться с Эреном как раньше, то волнение, ставшее родным другом, отошло бы на задний план. Такого шанса, как назло, не было.       Эрен не помнит, в какой момент Жан стал столь значим для него. Он считал его частью своей семьи, без которой не было смысла двигаться дальше. Воспоминания о глупом подростковом влечении на время отвлекают от происходящего хаоса. В отличие от этого тугодума, Йегер давно осознал мотивы своих поступков и чувств, стоящих за ними. Ему было с чем сравнивать – привязанность и любовь к Армину и Микасе были иными. Кирштайн нравился ему с головы до пят – от несносного языка до огромного сочувствующего сердца, которое тот упорно прятал за гримасой недовольства и нарочитой грубости. Не знай Эрен грядущего, то наверняка высказал всё накопленное внутри прямо и без фальши. Было сложно игнорировать взгляды, постоянно буравящие его спину, но ещё сложнее оказалось отмалчиваться и закапывать внутри себя теплоту, рвущуюся наружу. Он не мог позволить себе вновь наступить на те же грабли: отдаешься чувствам, полагаешься на близких, хоронишь их тела. Молчание было единственным выходом. Но как же хотелось поделиться с Жаном самой сокровенной частью себя: всё, что он может ему отдать, всё, что есть у него на руках – светлая память детства.       — Пошли, покажу тебе одно место, — Эрен резко оборачивается и смотрит прямо в янтарные глаза напротив. Жан немного растерян, но не подаёт виду. Лишь молча кивает, но в глубине себя разгорается интересом и какой-то детской радостью. Спустившись со стены, они направляются на юго-восток. В округе тихо: уже не слышно глухих звуков гигантской гильотины, а птицы как будто стесняются нарушать покой и щебечут вполголоса. Дорога занимает минут тридцать, и всё это время две фигуры сопровождает немота. Жан искоса поглядывает на Эрена, а тот, в свою очередь, делает вид, что ничего не замечает. При этом сам не упускает возможности кинуть взгляд в сторону возмужавшего Кирштайна.       Взбираясь на небольшой холм, сплошь и рядом усыпанный красными маками, Жан старается не сломать хрупкие стебли, но не получается – он представляет себя титаном, уничтожающим людей своей тяжёлой поступью. Интересно, придётся ли ему ещё раз наводить оружие на человека? Мысли странные, незваные. Их ход прерывает открывшийся вид – огненное море, на котором ветер рисует алые волны. Весь склон завален цветами, в носу щебечет от их запаха, а дух захватывает от небывалой красоты. Брюнет наконец останавливается, поворачивается в сторону Жана, как бы спрашивая, доволен ли он увиденным. По тонкой линии приоткрытых в удивлении губ виднеется утвердительный ответ.       Они стоят рядом, плечи слегка соприкасаются, и от этого Жану становится хорошо и плохо одновременно. Эрен смотрит вдаль, на его лице проступает сомнение, после чего он берёт Жана за руку. Крепко переплетает пальцы, не давая возможности отстраниться. Жан боится дышать, боится упустить нечто важное. Сердце на мгновение замедляется, а затем начинает биться так, что ноги подкашиваются.       — Спасибо, — голос Эрена тих и спокоен. Боковым зрением Жан видит тёмный взгляд, устремленный в пустоту. Он так и не решился ответить что-то, спросить, за что его благодарят или хоть как-то выразить свои чувства – считает, что слова всё портят.       Они стоят в полном безмолвии довольно долго, покуда величественное солнце не скрывается за краем стены. Кирштайн впервые отчётливо понимает суть происходящего между ними: в этом жесте он читает взаимность, а ещё… Прощание? Радость сливается с тревожностью – той самой занозой, так долго терзающей сознание.       Путь обратно пролегал через густые заросли крапивы, которая крала с пальцев ощущение близости и неприятно обжигала кожу. Смотря на уходящую вперёд фигуру Эрена, Жан со скорбью признается себе, что отдал ему все свои мечты, желания и надежды, всю свою силу и волю. Что он, чёрт возьми, любит его.