Обреченный

      На том дирижабле Жан похоронил не только Сашу, но и Эрена. Возможно, себя он тоже оставил там.       Жан обращает внимание на его длинные сальные волосы, выцветшие бумажные глаза, сутулые плечи, заостренный нос больного бродяги. Слышит его глухой смех, скрежетом разрезающий рыдания Микасы. Хочет взять его за шкирку, без сожалений выкинуть исхудавшее тело прямо в холодный океан – хочет настолько сильно, что мышцы сводит судорогой, а челюсть сжимается так, словно ещё немного и зубы сотрутся друг о друга в мелкую пыль. Но вместо этого Жан крепче сжимает кулаки и всю дорогу домой неустанно смотрит в пустые глазницы – две мутные лужи, прикрытые уставшими веками. Йегер отвечает ему тем же. Кажется, что они не моргнули ни разу. Зрительный контакт – ещё одна бессмысленная война, сдаваться первым никто не собирается. Жан пытается понять, что кроется в этом взгляде. Что вообще, чёрт возьми, происходит?       Видеть сейчас Конни, Микасу, Армина, Ханджи – невыносимо. Скорбь стекает с их лиц, словно грязь со свежего могильного холма. Откуда в людях столько слёз?       Невыносимо вспоминать тот день у моря – чувство безграничного, сбивающего с ног счастья. Чувство долгожданной, омытой кровью павших товарищей свободы. Это разделяли все, кроме одного человека, столь жаждущего её. Жан помнит то ощущение, свербящее внутри, словно соль на открытой ране. Помнит, как радость опять сменилась тревожностью. Теперь она кричала, оглушала изнутри, умоляла перестать закрывать глаза и обратить внимание на метаморфозы Эрена. Не пялиться как влюблённый кретин, не прятаться от пугающих мыслей, не пускать внутрь себя надежду. Но хотелось обманывать себя как можно дольше – делать вид, что ещё немного и всё будет хорошо. Ведь больше никто не умрёт, все сражения окончились, враг истреблён.       Сейчас было страшно представить, что будет дальше, хотя казалось бы – куда ещё хуже. Но каждый ёбаный раз, когда Жан думает, что уже познал ужас с каждой из его сторон, наступает новый виток мрака и отчаяния.

***

      Прибытие на Марлийскую землю стало, наверное, последним тёплым воспоминанием. Новые вкусы и запахи, поражающие воображение. Холодные сливки, в хрустящем стакане из вафли – там это называют мороженым. Коптящиеся колесницы без лошадей. Искрящийся смех друзей, непрекращающееся чавканье Саши, крики восторга и удивления Ханджи. Шумная попойка с кочующим народом. Красные щёки Эрена, с хмельной полуулыбкой созерцающего происходящий балаган.       Сливаясь со звоном стаканов, в шатре громко играла задорная и незнакомая прежде музыка. Чем больше было алкоголя в крови, тем сильнее становилось эгоистичное желание забрать всего Эрена себе – стать титаном и закинуть его в рот, а после вылизывать каждый кусочек его тела. Он был так близко: их с Жаном плечи как будто случайно то и дело соприкасаются друг о друга. Но всё, что Жан мог себе позволить, так это схватить Йегера за руку и вытащить с трудом стоящую на ногах тушку в гудящий круг людей. Кирштайн подхватывает его талию и, пока Аккерман темным взглядом буравит их спины, начинает нелепое подобие вальса. Эрен не сопротивляется и как тряпичная кукла послушно ложится в чужие ладони. Пальцы Жана изголодались по телу Эрена – жадно бегут по лопаткам, через рубашку ощущают его жар. Пара кружится в пьяном танце, а все присутствующие заливаются громким смехом. В какой-то момент Жан утягивает в пляс Микасу, Сашу, Конни, Армина: наступая друг другу на босые ноги, они ведут хоровод. Жан счастлив, ведь все те, кого он любил, были рядом – живые.

***

      За прошедшие несколько лет, Жан смирился со своей любовью – сам нарёк её безответной, сам возвёл её в ранг божественного, невесомого. Не старался исправить положение и приблизиться, лишь вновь и вновь исследовал каждый взгляд, каждое движение и каждую тень на лице Эрена. Анализировал его поступки и пытался предугадать то, что будет дальше. Он видел, как Эрен смотрел на него и на всех остальных – порой его глаза становились матовыми, словно старый портрет, покрытый слоем пыли. В эти моменты его не было в реальности, и Жан знал, что он сливается с потоком бесконечного времени, передающегося из памяти прошлых носителей титана.       Жан почти принял факт близящейся гибели Эрена. Старался быть реалистом, веруя в то, что готовность к самому худшему поможет избежать боль. Снова и снова лгал себе, консервировал дурные мысли, прятал их на дальнюю полку. Старался не думать об этом вовсе, но внутри себя понимал, что есть некоторые совершенно бесповоротные вещи – как ни старайся, как ни борись, ты не можешь быть властным над ними. Единственное, что было в его силах, так это сохранить часть Эрена в себе. Жан никому не позволит поглотить Атакующего. Он хочет оставить крупицы его воспоминаний, даже если ради этого придётся сократить свою жизнь до жалких тринадцати лет – хотя бы так они будут рядом, а на Парадизе непременно найдётся тот, кто сможет возглавить командование.       В отличие от Микасы и Армина, пускай их с Эреном связь была сильнее, они как будто любили друг друга по умолчанию. Кирштайн же пришёл к этому через боль, сопротивление, опустошение себя изнутри. Через самопознание чувств, пугающих и возносящих одновременно. Благодаря изучению мельчайших деталей, благодаря пусть и не всегда, но более непредвзятому взгляду. Он не пытался наложить своё мироощущение на чужие поступки, ведь в таком случае он любил бы себя – любил бы лишь то, что хотел видеть. Жан не принимал Йегера таким, каков он есть – умение трезво оценивать сложившуюся ситуацию и критическое мышление не позволяли закрывать глаза на происходящее. От этого его любовь становилась невыносимо мучительной и полной противоречий.       Со временем Эрен так и не понял, что значит свобода – каждый раз её мерило становилось иным. Свобода от стен, свобода от врагов, свобода от чувств и привязанностей. Высшая точка – свобода от себя и своей человечности. Он долго не мог решиться на этот шаг, в душе осознавая, что нескончаемый и упорный путь к этому эфемерному состоянию как раз и делает его рабом той самой свободы. Внутри – лишь пустота, и он не может поступить иначе, кроме как идти по предначертанному пути. Эрен смотрит на каждого из дорогих ему людей, ворошит воспоминания и раз за разом наблюдает нить, плетущую полотно их жизней. Всё это – необратимость.       Боль. Её возможно спрятать очень глубоко – обрушить плиту, на которой написано «ты должен». Освободиться от неё – никогда. Эрену больно быть рядом с Микасой, читать на её лице растерянность и страх. Больно обманывать Армина, больно прощаться с Сашей, больно ощущать ненависть в глазах Конни. Больно видеть Жана, знающего то, о чём он всегда молчал. Больно сделать выбор между своими и чужими, плохими и правильными – Эрен понимает, что такого разделения не может быть вовсе.

***

      Спускаясь по каменным ступеням темницы, Жану хотелось прильнуть к стене – как будто только её могильный холод сможет освежить затраханный вдоль и поперек рассудок. Вжаться в шершавую, покрытую плесенью поверхность, стать частью здания – немым истуканом. И хотя по факту Кирштайн идет твёрдой поступью, внутри ему кажется, что ноги подкашиваются и вот-вот рухнут под трясущимся нутром. Было бы неплохо покатиться кубарем с этой лестницы, свернуть себе шею, размазать всмятку свою черепную коробку и её содержимое – больше не придётся ломать себе голову, взвешивать все за и против, нести ответственность за тех, кто ещё жив.       Он не до конца понимал, какой план поселился в тёмной голове Йегера, поэтому цеплялся за надежду, словно утопающий за соломинку. Но было явно одно – Эрен не намерен плясать под дудку Зика и больше никогда не станет полагаться на кого-то, кроме себя.       Жан подозревал, что за всем происходящим стоит какая-то до безобразия извращённая, ужасающая, но оправданная в мировоззрении Эрена истина. Тот был человеком дела и слова. Значит, и здесь что-то крылось. Кирштайн методично прокручивал в голове все частицы головоломки.       Сделать выбор сложно всегда, но с подобным он столкнулся впервые – Жан знал, какое решение он примет, если наступит наихудший вариант развития событий.       Скрываясь за прутьями решётки, Эрен выглядит как зверь, сам себя загнавший в клетку. Он сидит в углу камеры и делает вид, что не замечает нежданного гостя. Жан смотрит в его лицо, спрятанное в полумраке камеры – слишком взрослое, чуждое, но по-прежнему красивое. За эти мысли хочется сначала что есть мочи приложить себя головой об что-то тяжелое. А после бить, рвать, расщеплять на клочки плоти, вырывать зубы, медленно выдавливать глаза – всё равно раны на смертнике заживают быстрее, чем на собаке.       — Что ты тут забыл? — Эрену потребовалось время для того, чтобы вернуть себе контроль. Он никак не ожидал увидеть Жана здесь, отчего столь ненавистное чувство собственной слабости накатывало неприятными волнами. Жан молчит, прижавшись плечом к каменному выступу – ищет хоть какую-то опору.       — Соизволишь рассказать, что ты задумал? — произносить слова оказалось труднее, чем ожидалось.       — Ничего особенного. Я всего лишь собираюсь сделать хоть что-то, пока вы оттягиваете время, поджав свои хвосты.       — Так, может, поможешь нам, раз ты такой умный? Может, перестанешь играть в загадочного кретина? Может, удосужишься объяснить, зачем всё это было?! — совершенно неожиданно для себя, Жан переходит на крик и срывается с места. Образы разрушенного Либерио накладываются друг на друга, заставляют скривить лицо в обезумевшей от гнева и отчаяния гримасе.       Эрен хранит молчание несколько секунд, после чего медленно встаёт со своего места и идёт к железным прутьям. Жан не хочет, чтобы он приближался. Не хочет видеть его волосы, глаза, руки. Он боится.       — Знаешь, ты так и остался жалким никчёмным трусом. С той лишь разницей, что раньше ты хотя бы пытался делать что-то ради одобрения других. Сейчас же ты просто ничтожен, и меня от тебя тошнит, — взгляд Эрена холоднее стали, тяжелее стен, мертвее каждого солдата, погибшего за всё это время.       Жан, кажется, даже в годы учебы не испытывал такой сильной, всепоглощающей ненависти к нему. Но самое ужасное заключалось в том, что этот яд граничил с такой любовью, таким желанием спасти его, что хотелось рыдать навзрыд и сдирать с себя кожу – в ней неуютно, а из тела бежать было некуда.       Паузы слишком длинные – каждый пытается совладать с собой. Эрен надеется, что Жан уйдёт, проклиная его. Но тот успокаивается и в один шаг сокращает дистанцию. Теперь уже Эрен пугается их близости – расстояние достаточное для того, чтобы ещё сильнее ощутить себя разбитым, уничтоженным, стёртым с лица земли. И хотя он был к этому готов, всё равно становится страшно увидеть отвращение в глазах напротив. Жан смотрит сверху вниз – уверенно, сосредоточенно и в то же время отрешенно.       — Я люблю тебя, — слова вырываются с придыханием. Жан решил пойти в контрнаступление, скинуть все карты сразу, выбить фундамент из-под ног. И если это хоть на долю секунды удастся, то всё не столь дерьмово. Наверное. Если нет, то уже без разницы – терять больше нечего. По холодным коридорам разносится запах сырости, и Жану чертовки жаль, что он говорит это именно здесь и сейчас. Взгляд Эрена расширяется – как будто он снова мальчишка с огромными зелеными глазищами. Ему некомфортно, внутренняя стена пробивается.       Заткнись, заткнись, заткнись! Молчал всё это время, слюни по полу размазывал, всё строил из себя бог весть что. А сейчас решил исповедаться? Видать чувствует, что скоро наступит конец. Всё знает, всё видит, даже лучше, чем Микаса и Армин. Возможно, потому что с самого начала он его на дух не переваривал, выслеживал каждый изъян, изучал с небывалой дотошностью. Потому, что не любил просто так – сам пришёл к этому, сам настрадался, сам отрекался и принимал раз за разом.       Второе их любимое занятие после мордобоя – молчанка. Тишина давит на каждого, и Жан думает, что не будь он таким гордым, глупым, неопытным, трусливым, то всё могло сложиться иначе. Потом возвращает себя в реальность – он не настолько важная фигура в жизни Эрена.       Настолько.       Но сколько не трепись, сколько не признавайся и не тони в чувствах – это ничего не исправит.       Эрен хочет сказать, что ему всё равно. Что он никогда не любил его кривую ухмылку, его красивые острые плечи, его голос. Что он никогда сокрушался внутри себя от его слёз, его смелости, его доверия. Что он никогда не желал вернуться в то время, когда в очередной мальчишеской стычке можно было оказаться неприлично близко друг к другу. Сказать, что ему никогда не было тяжело от невозможности стать ближе – на войне любви не место.       Жан смотрит в его глаза – в них снова вся та яркая зелень майской листвы, омытая проливным дождём. В них то, ради чего он заходил всё дальше и дальше, ради чего он не сдавался и по-прежнему оставался живым. Внутри всё сжимается, и так невыносимо хочется коснуться его щеки. Жан сквозь железные прутья подносит руку к лицу Эрена и застывает, словно боится прикоснуться к тому, что не дозволено простым смертным. Невесомо проводит пальцами по отметинам, оставшимся от обращения в титана, после склоняется к нему. Они так и стоят, соприкоснувшись лбами, молча разделяя один на двоих затхлый воздух темницы. Эрен собирается сказать что-то, но Жан не даёт ему это сделать – накрывает его губы своими, вкладывая в этот поцелуй всю нежность, всю любовь, всю боль, которую он пронёс сквозь эти года. Отстранившись, он ещё долго смотрит на влажные ресницы Эрена.       Уходя не сказав ни слова, Жан осознаёт, что и он, и Эрен – они оба с самого начала были обречены.