Белые кроссы, гольфы со смайлом

      Она лежала, раскинув руки в стороны, и смотрела на потолок с разводами.       Когда-то давно, так давно, что Гвен и не помнила, соседи сверху нечаянно затопили эту квартиру, вот потолок и пошёл жёлто-серыми пятнами. Но зато Гвен помнила, как папа обещал это дело закрасить. Потому что обещал он это уже долгие годы. Это стало в такой же мере привычным, как и разводы на потолке. Они жили над головой ровно столько же, сколько папа обещал их убрать.       Когда-то, уже попозже, делали ремонт. Гвен, кажется, тогда даже в школу не ходила, в общем, это тоже было давно. Мама напоминала: «После ванной покрась потолок у Гвенни», папа потрясывал малярной кистью и раздражённо отмахивался, мол, он отлично всё помнит, не надо его терроризировать. Шестилетняя Гвен в тихой комнате собирала кубик Рубика, и красная сторона, которая никак не хотела складываться, волновала её куда больше, чем тусклые пятна сверху.       Когда-то папа преисполнился и решительно пообещал: всё, ему надело, что комната Гвен такая задрипанная, в эти выходные он белит потолок. И точка! Полоток, конечно, остался не тронут, выходные папа провёл где-то вне дома, за разводы не то что не взялся — ни слова про них не сказал. Некогда ему было, всё некогда. Гвен привыкла. Родители по жизни были такими: папе некогда, мама ничего не понимает. К этому Гвен тоже привыкла и старалась особенно не страдать. У неё ведь, как и у них, свои проколы. Она вот высокомерная гадина. Это, наверное, кому-то мешает, как ей — родительские изъяны, но самой Гвен привычно и даже хорошо. Надо просто смириться, как и со всем в этой жизни.       Когда-то Гвен думала, что понимает себя. И не только себя, а вообще всё вокруг. Ну, почти. Была у неё такая самоуверенная пора, когда и море по колено, и горы под столом умещаются, и планету можно съесть как леденец. Но взросление шло по той траектории, которая заставляла Гвен умнеть (хотя в самоуверенную пору ей казалось — куда ещё!), безжалостно хватала и бросала в пропасть, давая понять, что на самом деле ничерта ты не знаешь, всё твоё — капля в море. Да даже до капли не доросло, одна молекула. Расстраивало, конечно, расстраивало до жути. Уверенную в своей безупречности Гвен в особенности. Обидно-таки, когда носом тычут в неподходящую тебе реальность, причём никто иной, как собственное сознание.       Даже бесило. Но Гвен нельзя было беситься, всё-таки это немножко по-детски — шумно, визгливо, с грохотом. Взрослые (настоящие взрослые по уразумению Гвен) не бесятся, они закипают втайне ото всех и так же незаметно остывают. Ярость полыхает-полыхает, а потом её переваривают, и всё. Тишина.       Навык бесценный и почти недостижимый. Гвен желала овладеть им все последние годы, а то самоконтроль порой совсем погибал. Ей ведь нужно быть невозмутимой. Хотя бы снаружи, что уж там внутри — на это всем обычно плевать. Но как держать разум холодным, лицо бесстрастным, людей в неведении, что ты испытываешь, если особо сильное чувство захлёстывает с головой и погребает под собой всякую выдержку? Хотя хотелось, временами аж зубы сводило. Иной раз казалось, что она вот-вот вспыхнет, как настоящая свечка. Кожа раскалялась, Гвен ощущала свою горячность, волосы едва не перемежались всполохами. Она превращалась в чайник, из которого уже как минуту валит густой пар. И выкипала до самого дна, в ней не оставалось ничего кроме кипучей злобы. Потом, конечно, она остывала. Все рано или поздно остывают, но чайник, оставленный на плите, невозвратимо корёжится. Гвен старалась, чтобы так случалось нечасто. Но случается ведь, когда понимаешь: а вот сейчас я над собой не властен. И полетело.       Поэтому Гвен решила, что достигнуть ей этого нужно во что бы то ни стало. Как жизненная цель. Гордость непрестанно заявляла: «Выдвигаю ультиматум!», громко и бескомпромиссно. То бишь, или она овладевает искусством самообладания в совершенстве, или всё становится бесполезным и катится к чертям. Вот так! Гордость правит человеком, по крайней мере, некоторыми избранными.       А потом вдруг подумалось: а ей этого, кажется, не очень-то и сильно хочется. Гвен сначала позволила этой мысли проплыть мимо, но это вдруг так зацепило её, что пришлось броситься вброд через поток дум и ловить. Не думала Гвен, что одно случайное соображение повергнет её в полную растерянность. Так не похоже на неё. На собственный образ, который Гвен считала собой. Вот так дела. Неожиданные откровения были очень вовремя поздним днём, в который совершенно не хотелось думать.       Да, было время, когда Гвен ходила совершенно уверенная в том, что осознала себя до конца, до каждой мимолётной мысли, до каждого желания. Было и уплыло, было и прошло. А сейчас она бездумно лежала, смотрела на потолок с разводами и абсолютно не могла почувствовать саму себя.       Странно, совершенно непонятно.       Её такому не учили.       «Я потерялась».       Ей сегодня не было волнительно, страшно или тревожно. Совсем-совсем, даже наоборот, Гвен купалась в тягучей ленности, обычно не располагавшей к волнению. Но на душе расползлась тёмная клякса, тяжёлая и смурная. Будто стоишь в поле и наблюдаешь, как надвигается грозовой фронт. Пока всё замерло, но скоро грянет гром и молния рассечёт тебя пополам. Её что-то поглощало, но что именно — совершенно не понятно.       Никак не получалось привести мысли в порядок. Всё, о чём случалось вспомнить, сбивало с толку. Потому что вспоминались исключительно моменты, в которых ей не нравилось, как она себя вела, лейтенант и Коннор. Ужасно. Неужто она запутала саму себя?       Гвен раз в десятый разблокировала телефон. Загорелась короткая переписка, переполненная дружелюбием. В ней было всего два сообщения:       23:14       Я дома.

00:37

Окей.

      Первое от неё, второе от лейтенанта. Вчерашние. Вот уж не думалось Гвен, что когда-то ей надо будет кинуть смс-ку лейтенанту Андерсону. Ответ его был полон очарования и своевременности. Ночью Гвен хотя и зевала вовсю, но заснуть не могла. Несколько раз открывала сообщения и пялилась на полтора слова. Сегодня она проснулась поздно, и день увяз в безделье. Гвен со скуки разглядывала каждую пиксельную букву, в голове возвели огромные транспаранты, заполненные сплошной надписью «ЯДомаОкей».       Кажется, она сошла с ума. Что она хочет увидеть в переписке? Новое сообщение? Какая нелепица. За месяц она так регрессировала, что в самом деле перестала понимать себя. Как так вышло? Где она оступилась? Хотелось бы ей верить, что это осенняя хандра виновата, что из-за этого она расклеилась. Но даже если так, Гвен всё равно не могла вернуть душевное равновесие. Она не должна поддаваться никакой хандре, это всё для слабых, глупых людей. Она… Гвен же нельзя пускать с Хэнком и андроидом, если она с собой совладать не в силах.       Она, кажется, становится бесполезной.       Но так неправильно! Это не её роль. Гвен не согласна…       Рука вытянулась, медленно поднялась и замерла. Пальцы растопырились в стороны. Рука немного дрожала. Гвен смотрела на ладонь. Бледное пятно с венозными прожилками и россыпью красного раздражения. Мороз съедал, сушил руки, Гвен расчёсывала. В итоге — разодранная местами кожа, кровавые бусины, тонкие белые борозды. Болело и щипало.       Звезда из пальцев собралась в кулак, рука безвольно упала на грудь. Гвен опрокинулась на бок, подтянула ноги и свернулась, уткнувшись лбом в колени.       — Гвенни! — воскликнула мама, заглянув в комнату, но тут же ойкнула и понизила голос. — Ты спишь?       Гвен лениво мотнула головой.       — О, хорошо. Там такая передача идёт! Посмотри!       «Не хочу», — подумала Гвен, но вслух лишь протестующе помычала и вдавила ноготь в палец, чтобы стало больно. Она предчувствовала, что сейчас её словно нарочно будут раздражать.       — Ну ладно-ладно. Хочешь кофе?       Снова голова поелозила по покрывалу. Мама вдруг ахнула и хлопнула в ладоши.       — Точно, вспомнила! Давай сходим на днях, купим тебе новый пуховик? На декабрь обещают похолодание.       Пуховик Гвен заинтересовал, но перспектива идти в торговый центр с матерью заранее рушила всё хорошее. Но всё-таки утеплиться было надо, а старое пальто уже совсем мало стало. Мама, видно, заметила, как переменилось лицо Гвен, и снова заговорила:       — Ну или хочешь я тебе денег дам, а ты с девочками своими сходишь. Найдёте самый красивый.       Энтузиазм Гвен падал с завидной скоростью. Никаких девочек, никаких денег, никаких пуховиков, никакой зимы. По торговому центру уже наверняка навешали гирлянд, блестящих игрушек и понаставили ёлок. Гвен только подумала, а у неё уже в глазах запестрело до боли. И песни въедливые будут крутить по двадцать раз, тошно станет. И шумно вокруг, и всё шевелится, разговаривает, мельтешит. Люди, люди, люди…       Усталость. Раздражение. Ярость. Всё по нарастающей, привычно и так же ненавистно.       «Ни-че-го-не-хо-чу», — скороговоркой подумала она.       Хотя Гвен вообще-то любила новые вещи. Только те, разумеется, которые получили её одобрение, но мать и не настаивала на чём-то ужасном. Но почему-то мысль об обновках сейчас лишь нервировала. Гвен поняла, что она какая-то не такая. Что-то пошатнуло её естество.       — Я устала, — тихо сказала она.       — Ну поспи, Гвенни. Отдохни, — кивнула мама и закрыла дверь.

***

      Тишина — катализатор буйства мыслей. Гвен, конечно, так и не смогла заснуть. Она и не пыталась, всё равно спускалась ночь.       Гвен почудилось, что её взяли и перевернули с ног на голову, перетасовав все внутренности. Вернее, это было в процессе. И кто же посмел? Отвратительное ощущение — не узнавать саму себя. Хуже того, что она ощущала себя дохлой мышью, было то, что вместе с тем ей думалось о лейтенанте и Конноре. А добивало то, что мысли эти были практически без неприязни. Настолько непривычно, что Гвен аж не знала, что с этим делать.       Лейтенант с приятелем-перегаром был таким человеком, что не мог вызвать симпатии и просто обязан — отвращение. Пьяница, являющийся на работу, когда заблагорассудится, угрюмый старик, порушивший свою жизнь. И зачем ему вздумалось пить? Утопить горе? Вот вздор! Гвен не знала, что такого может его оправдать.       А второй уж вообще из ряда вон выходящее. Честные враждебность и презрение к Коннору куда-то сбежали, а вместо себя — подумать только! — оставили даже не равнодушие, а… Подумать стыдно. Она не могла и не хотела этого признавать. Но ведь и врать себе нельзя. Но всё же так омерзительно было осознавать: она предаёт себя, свою суть. От-вра-ти-тель-но.       Коннор рушил устои, росшие вместе с ней целых семнадцать лет. Уже почти восемнадцать. А Гвен (как ни страшно так говорить) ему позволяла. Да как они могли? Они — вдвоём, совместными усилиями, портят всё. Отвратительный союз. Они ужасны, ужасны! Если всё дойдёт до крайности, Гвен сначала придушит себя, потом выпьет весь тириум у Коннора.       Андроиды должны её бесить. Это же обыкновенный закон жизни, с Гвен так было, кажется, всегда. Это её естественное состояние, обязательная часть гомеостаза. Они такие тошнотворные, неестественные, сколько ни пытайся очеловечить их. Они, они…       Гвен рывком перевернулась на живот, уткнулась лицом в подушку и заревела. Безобразны, все они безобразны, неприятны. Пародия. Люди — совершенство. Андроиды — то, что нужно запрятать на свалку. Но почему тогда люди раз от разу ведут себя хуже и хуже, а машины беспрекословно исправляют плоды и как могут чистят мир? Хотя можно ли его уже вообще очистить?       Страшно оказаться на краю пропасти незнания, когда долгое время живёшь с уверенностью, что всё так, а не иначе. Ведь кто-то туда толкнёт. А может быть, Гвен сама шагнёт.       — Я вас ненавижу, — прошептала Гвен, пряча красное лицо в подушке. Покрывало должно было загореться от её жара.       Вас — это, конечно, не андроидов. Куда большая ненависть вспыхнула в Гвен к другим, кого она предпочла бы не называть. Это ведь так печально — ненавидеть себя.       И этот глупый андроид, и этот пьяница-лейтенант… Совершенно невозможно. Хотела подождать Коннора, как же! Ещё бы любезничать с ним начала. И Гвен не понимала, ей гадко от самой мысли или от того, что она не особенно и против.       Но ведь андроиды, пустые машины…       Но ведь люди…       Её терзали противоречия: то, чего она хотела, было тем, с чем ей нельзя жить. Гвен поняла, что не хочет пока терять бездушную машину и лейтенанта, которому пиво дороже жизни.