Последняя мелодия Чхве Ёнджуна

W.A. Mozart — Lacrimosa from Requiem in D minor, K. 626

      Палец соскользнул с пластинки, и по зале разлилась мелодия.       Неспешной поступью каблуки громко звучали в огромной комнате с высокими потолками, изящные формы капителей уходили вверх, нависая над ангелами. Они давили божественных помощников, заставляли их беспокоиться, возводить крохотные руки к небу. Посреди стены, обведённая золотым свечением, стояла статуя Геры — прекрасной богини брака, отличающаяся своей ревностью, властностью и жестокостью. Окутанная тканью, она держала руки перед собой, слово в них капали её несдержанные слёзы. Огромные крылья за спиной были раскрыты и растягивались во всю стену.       Из окна, самого приближённого к солнцу, валил свет, обнажая мужчину на диване, связанного по указу. Он сидел, удобно раздвинув ноги, но его грудь и руки были перевязаны, а на глаза была опущена повязка из дорогого платка, стоимость которого равнялась квартирам на тридцатом этаже. К счастью, они на сотом, самом последнем, поэтому позволить такую роскошь было сущим пустяком. Пиджак и брюки мужчины слегка помялись, а его новые туфли поцарапались. Это не достойный вид для такого места, как Дворец Геры.       — Стоило мне расслабиться, как всё покатилось в бездну. Я знал, что везде нужен контроль, но ты? Как ты смог меня так разочаровать?       Мужчина, имя которому Ёнджун, шёл по сверкающим плиткам и не боялся увидеть в них своё отражение, ведь он всегда был лицом своего отеля. Шифоновая белая блузка струилась по нему, заправленная в прямые брюки с дорогим ремнём. Скучающе он обогнул диван алого цвета, прошёлся изящной ладонью по бархатной воздушной спинке, почти дошёл до чужого плеча, но посчитал недостойным своего прикосновения. Его подчинённый сидел ровно, молчал и почти не дышал, но определённо был в сознании и слышал абсолютно всё, иначе это было бы грубо с его стороны.       — Кан Тэхён… — Ёнджун прошептал, будто смакуя, но ему до ужаса было ненавистно это имя. Глаза наполнились яростью, зажглись и помутнели, словно в кристально чистую воду, отобранную из тысяч других, добавили яда. — Я просил тебя следить за ним, верно? Он явно что-то замышляет. Но ты, придурок, умудрился перепутать его с другим человеком. Неужели ты настолько туп и слеп, что не смог отличить Кан Тэхёна? Этот мерзавец обводит нас вокруг пальца, а ты ведёшься, неблагодарная псина.       — Простите, господин.       — Простить? Это всё, что ты можешь мне сказать? — издевательским тоном спросил Ёнджун, закатывая глаза от смеха. — Просто невообразимо. Как ты смеешь мне такое говорить?       Мужчина обошёл диван вновь, вставая перед своим слугой, дышащим тяжело и глубоко, словно всё это просто игра. На его лице не было улыбки, губа разбита, на скуле синяк, на шее царапина. Можно было бы предположить, что секретарь Ёнджуна с кем-то подрался, но всё это произошло просто в его кабинете, рядом с роялем, а полотенце, о которое певец вытирал свои ладони, всё ещё в крови, если им не занялась домработница. Только вот ему нельзя притрагиваться к чужой крови — и поэтому сейчас он абсолютно чист и невинен, ведь нельзя очернять репутацию своего отеля.       — Как ты мог его упустить?       — Кто-то стоит за ним, господин. Он не один. Мне кажется, это кто-то влиятельный, такой, как вы, — его голос был спокоен и сладок даже сейчас, и Ёнджун улыбнулся, слушая и не перебивая. — Он бы один всё это не провернул. Кто-то надел его парадный костюм с топазами. Воротник аскот был украшен ими. Это была рубашка на заказ, такой больше нет.       — И всё же лицо этот парень не мог украсть, так ведь?       — На нём были очки и маска. Простите, господин. Это моя вина.       — Как мило, что ты признаёшь это, Субин.       Ёнджун усмехнулся и сделал несколько шагов к своему слуге, наклонился над ним, упираясь одной рукой в диван. Его парфюм свежим облаком окутал и без того мутный разум секретаря. Одно движение тонких пальцев, украшенных перстнем, — и связанный снова мог видеть. Ему позволили, а это значило, что он заслужил снисхождение, но не прощение. Субин не размыкал веки, только доверялся своим ощущениям и аромату бергамота, приправленного чёрным перцем.

Jung Sae-Rin — A Person Who Has Lost Everything But Can't Cry

      — Как бы мне хотелось, чтобы мы закончили на этом, но ты не даёшь мне, — с нотками жалости протянул Ёнджун, своими прекрасными глазами, наконец, встречаясь с глубокими его.       Субин глубоко вдохнул, чувствуя, как давление над ним пропало, а его господин отошёл, убирая руки на бока, и начал блуждать по зале. В этом огромном помещении с рыжими занавесями, распустившимися по потолку бутонами и могущественной люстрой, больше их двоих втрое, господин Чхве выглядел не таким высоким, как обычно, но это не отнимало у него всего того величества, которым он обладал.       Ёнджун взял с бежевого стола с мраморными вставками большой конверт без адресов отправителя и получателя и вынул из него множество фотографий, больших и маленьких, бросая конверт на пол. Со снимками в руках он вернулся обратно, и его взгляд стал убийственным, уничтожительным, лицо потемнело, и стоило Субину опустить глаза на предоставленные фото, как он почувствовал, что теряет почву под собой, его словно утягивает под землю, в самый ад. На снимках был сам Ёнджун, очень много Ёнджуна: его постеры к оперным концертам, его семейные фото, фото с друзьями, с коллегами из Академии Искусств имени Чхве. И на всех, абсолютно на всех словно кровью были измазаны лица людей, кроме Ёнджуна.       Взгляд Субина, вновь направленный на господина, больше не был жалок. Мужчина был уверен и был готов умереть прямо здесь и сейчас, если этого захочет его пассия. Именно ею Ёнджун и был — всё своё служение ему секретарь чувствовал позывы и желания, но обязан был оставаться в стороне, потому что это было опасно и рискованно, но никто не запрещал ему отдавать всего себя господину в своей спальне. Всё-таки он тоже человек.       Ёнджун раздражённо швырнул фотографии в сторону, и они разлетелись по полу. Он ожидал ответа и мольбу, а увидел новое неповиновение — это рушило его чувство контроля, рушило его установки, рушило абсолютно всё. Его самый верный помощник, который всегда защищал его спину и был опорой, внезапно стал его слабостью. Такое Ёнджун ненавидел больше всего. Он мог уничтожать своих врагов, портить им жизни настолько, что они только и молили о смерти, но всё это становилось ничем, когда он сам сталкивался с предательством. Он пережил то, что его отец предпочёл сестру и угрожал отдать пост директора Академии Искусств ей. Он пережил насмешки, которые сыпались на него со стороны сестры и всей её семьи, и даже её муж позволял себе такое свинство. Он пережил измену жены, с которой они уже как полгода в разводе, и эта тварь отсудила у него половину имущества.       Но поступок Субина был последней каплей. И больше всего раздражало Ёнджуна то, что он не мог его выгнать. У этого мерзавца были свои привилегии, которые собственноручно приписал ему господин несколько месяцев назад. Он не мог разорвать контракт и не мог отослать его, не мог избавиться, поэтому тот сейчас не лежал в крови на плитке, измазывая в своих останках прекрасный мрамор, а выпытывающе рассматривал его.       Ёнджун раздражённо схватил вазу со стола и швырнул её в сторону, и она разбилась с оглушительным грохотом, разлетаясь вокруг. Один осколок подлетел к ногам певца, и он опустил взгляд, изящно присел и подобрал треугольный острый фрагмент, нажал большим пальцем на неровный край, и кожа разрезалась, крупная капля потекла по керамике, впитываясь во все впадинки и трещины.       — Знаешь ли ты, какие правила в Пентхаусе, Субин?       — Если ты слаб, то тебя легко унизить и растоптать, — произнёс он заученно. Эта фраза отпечаталась иглой у него на дёснах.       — Верно. Ты слаб, Субин.       Господину стало легче. Он неторопливо подошёл к слуге, наклонился над ним, и его уложенные чёрные волосы сошли со лба, длинная серьга потянулась вниз, почти касаясь подбородка Субина. Вблизи певец был невероятен, гораздо лучше, чем на тех фото-постерах, что украшали стены спален. Каждый раз, когда Субина вызывали в комнату, он наблюдал за чёрно-белыми снимками на всю стену, где прекрасный Чхве Ёнджун, оперный певец и директор Академии Искусств, стоял неподвижно, но так элегантно, тонко и нежно, что у секретаря каждый раз неприятно тянуло в груди от чувства ревности. Пускай все совместные снимки с женой были заменены, это не убирало ощущение, что Ёнджун принадлежал не ему. И это правда — Ёнджун всегда, всю свою жизнь принадлежал только самому себе. Даже бывшая жена не смогла им завладеть.       Осколок вазы прошёлся по тугой верёвке, натянутой поперёк груди, и её концы резво упали, узлы ослабились, Субин смог вытащить руки из-за спины.

Joo In Roo — Evil's Victory

      — Вы тоже слабы, мой господин.       Ёнджун вскинул брови, оскорблённый этой фразой, но его ноги внезапно задрожали от этих слов, и он упал на диван, упираясь коленом в место, совсем близкое с бедром слуги. Сглотнув и истерично ударив мужчину по лицу, заставив промычать от новой острой боли и проглотить немного крови, Ёнджун яростно взглянул на него: Субин смог обратно повернуть голову, и его выражение лица совсем не изменилось, хотя раньше он бы на коленях молил его, нагибался бы к самому полу, вытирал бы лбом плиты, терпел бы ботинки на своей спине.       Однако сейчас его широкая рука схватила господина за тонкое плечо, пальцы вытянули осколок из ладони и швырнули в сторону, и тонкий звон разошёлся по зале, подобно птичьему пению. Ёнджун был в замешательстве и напуган, и от этого росла его агрессия, дрожали губы, а внутри появилось желание накрыть руками чужую шею и задушить. Это желание отразилось на узких зрачках, которые, опустившись на шею и играющий кадык, мгновенно расширились. Субин умел читать своего господина слишком хорошо для того, чтобы предугадывать его действия, и ошибкой Ёнджуна было то, что он позволял этому помощнику быть так близко к себе.       Они не менялись местами, Субин не забирал себе контроль и власть, даже так он мог спокойно реагировать на все выпады господина, которые он импульсивно демонстрировал. Глаза Ёнджуна слезились от агрессии, ему так хотелось обезопасить себя, что он оступился — и оба его запястья оказались в капкане руки секретаря. Потеряв равновесие, он позорно рухнул на чужие крепкие ноги и поморщился брезгливо, словно его облили грязью. Это было отвратительное чувство, которое он не желал бы испытывать ещё раз.       — Ты ведь знаешь, что после этого я не просто изобью тебя, а могу сломать твои руки и выбросить в реку? О, я наполню твой мешок камнями и завяжу его так, что твои сломанные пальцы не смогут его развязать, — угрожал он прямо в лицо.       — Знаю, мой господин. Но ещё я знаю, что вы не сделаете этого. Я знаю слишком много и у меня есть доступ ко всему, и прямо сейчас про вас могут сказать что угодно на телевидении, разве не так? К тому же, — Субин свободной рукой полез в карман своего пиджака и вытащил оттуда небольшой снимок, снятый скрытно. На нём были изображены двое мужчин: Ёнджун, стоящий под дождём на пустынной улице, и мужчина под ним на земле, под которым проявилось плотное тёмное пятно. — А ещё я знаю, что вы храните мои вещи у себя в шкафу. И хранили их даже тогда, когда у вас была жена. Я знаю о вас абсолютно всё. И моя ревность давно вытекла за край… Так что лучше вам ещё раз подумать о том, что будет между нами, ладно?       Ёнджун громко рассмеялся, запрокинув голову, и почувствовал, как хватка на его руках ослабла. Он опустил одну ладонь на своё бедро, а второй убрал волосы, зачёсывая их назад. Он был похож на безумца.       — Ты трус. Глупец. Ты не сделаешь этого.       Ёнджун был настолько уверен в своих словах, что позволил себе так надменно полагать, словно ему никто не сможет навредить. Угрозы звучали смешно, а признание в обожании и того более. Но Субин улыбнулся, а не испугался, и тогда Ёнджуна снова охватила паника: он потерял свою лёгкую улыбку, зрачки сузились вновь, и он почувствовал тревогу, проходящую по телу, хотелось накричать, заставить подчиниться себе. Он скривил губы и схватил мужчину за воротник.       — Ты не сделаешь этого! Не посмеешь! Что ты о себе возомнил?! Думаешь, сможешь завладеть мной?! Да никогда! — певец вновь замахнулся, но почувствовал сначала боль в кисти, а затем и в горле — его связки перенапряглись, заныли, их словно полоснули лезвием. Коснувшись другой рукой шеи, он опустил голову и задышал часто, трусливо. Благородный зверь превратился в одно мгновение в облезлую тварь.       — Поэтому я прошу вас об одном. Позвольте мне, — сменив жестокость на милосердие, Субин вновь отпустил его кисть и коснулся тонкой талии, и даже под шифоновой тканью она ощущалась невообразимо мягко. Господин знал толк в уходе за собой, именно поэтому он всегда был похож на бога. Точно такого же, как и все скульптуры в его Дворце — ему стоило бы стать одной из античных статуй, возглавить божественный ряд и стать новой Герой, но только для него одного.       Ёнджун сокрушённо уставился на своего помощника. Нет. Стоило навсегда перечеркнуть это слово и забыть про него, потому что отныне они не господин и слуга. Мужчина раздражённо сжал челюсти и сдался — потянулся вперёд, давая Субину то, чего он просил. Поцелуй. Чувствуя на языке вкус крови из разбитой собственным рубиновым перстнем губы, Ёнджун признавал настоящее поражение. Ни одно предательство в его жизни не оставляло таких следов.