В июльскую ночь на Балтийском заливе

Верность — вещь важная и обычно болезненная. Может быть, однажды, тебе придётся спросить себя: есть ли предел у этой самой боли, и ты поймёшь, что пределов нет…

— 6.2 —

      Слава, желая переброситься парой слов тет-а-тет, перехватывает любовника чуть заранее, ещё на на подходе к их маленькой компании. — Мирон Янович, — произносит он с вежливой улыбкой, — как ваши подопечные? Молодняк готов к сегодняшней «учебной» операции? Интересуются деталями, достают вопросами? Мирон, оглянувшись через плечо, окидывает отрывистым взглядом отряд своих голубят. Цокает недовольно. — Некоторые даже больше, чем нужно, — цедит он, и, щёлкнув пальцами, создаёт вокруг себя слепую зону. Слава, со своей стороны, тоже накидывает зеркальный полог, заодно отводя глаза всем, в радиусе нескольких сотен метров. Теперь, кто бы как не старался, увидеть их можно будет только по окончанию действия заклинания. — Юра совсем тебя утомил, как я погляжу? — мурчит Слава, преодолевая разделяющее их расстояние, тут же притягивая Мирона к себе. — Слишком живо проявляет любопытство, везде суёт свой нос. Мне не нравится, когда со мной играют в тёмную, а Борис Игнатьевич всё ещё никак не поясняет за своего подкидыша, — недовольно бурчит Окси, охотно прижимаясь к Славе. — А он и не станет, Мир. Поговаривают, Светлейший Гесер растит смену Городецкому, вроде тот в обозримом будущем должен уйти с оперативной работы на заслуженное повышение. А умненькая, старательная и хорошо управляемая замена «полевому» сотруднику была бы им сейчас очень кстати. — Антон уходит? Да с чего бы это? — с сомнением произносит Мирон. — Нет никаких предпосылок. — Предпосылок, может быть и нет, но есть дочь, в перспективе Великая волшебница. Полагаю, они со Светланой решили хотя бы ненадолго вывести родного ребёнка из зоны потенциальной опасности, дать ей немного пожить обычной человеческой жизнью. Ну, знаешь, нормально закончить школу, сходить на выпускной, влюбиться, сделать свои собственные ошибки, извлечь некоторый опыт. Без проклятий, воронок инферно, Зеркал, Арины, Фуарана, неубиваемой семейки Саушкиных, и прочей магической лабуды. Не зря же инициация иного до совершеннолетия допускается только в случае крайней необходимости. — Тебя инициировали в семнадцать, — поёжившись, произносит Мирон. — И мы оба знаем почему. И знаем, что я не жалею ни об одном из совершенных поступков, — шепчет Слава, ощущая, Миронову дрожь. — Слышите, Светлейший Оксимирон? Ни о чём не жалел и не буду. Никогда.       Свои слова некромант подкрепляет влажным глубоким поцелуем. Окси замирает на секунду, но послав всё куда подальше, вскидывает руки, до сих пор прижатые к Славиной груди, обнимая его за шею. Он жмётся к Карелину, позволяет вылизывать свой рот, а сам снова и снова в мыслях читает текст «Шиповника», вплетая в защиту некроманта толстые плети шипастых стеблей.       Нехотя отлепившись друг от друга они одновременно растягивают довольные улыбки. Мирон проводит ладонью по щеке Славы, соединяя в этом жесте нежность и вновь охватившее его беспокойство, что не ускользает от внимательного Карелина. — Всё будет хорошо, Мир. Я обещаю. Кристоф здесь и Андрей и Виктор и твои пацаны на что-то да способны. Ну и сам я не козявка какая-то из-под ногтя, а Верховный Некромант Северо-западного региона. — Я тоже тут, если что. — Ты лучше сосредоточься пока на Ваньке. Ему действительно нужна будет твоя помощь и объяснения. Решил уже, что скажешь? — Правду. Про всё, кроме инициации и роли Светло. Если получится, пусть оба знают, что у них завертелось по взаимному и добровольному согласию. А если нет, значит и не было там ничего серьезного. Станут друзьями, и твои условия выполнены, и судьбу двум хорошим иным никто не кроил. — Вот ты конечно хитрожопый еврей, и вашим и нашим! — восторгается Славка. — Сейчас кто-то договорится и потом сам себе хуй сосать будет, — назидательно сообщает Мирон. — Ой, — с притворным удивлением произносит Карелин, отпуская любовника от себя, — погоди-погоди, а как же ты? Слюной-то не подавишься такое наблюдать? — С удовольствием оценю твои старания по шестибальной системе, как в фигурном катании. За технику и за артистизм, — отступая на шаг отвечает Оксимирон.       Они одновременно щёлкают пальцами, снимая свои щиты и снова делая себя видимыми для окружающих.

—

— Я тебе отвечаю, они там предаются сомнительным развлечениям! Или зачем, по-твоему, Славка поставил «Тёмное зеркало»?  — бесится Кристоф, битые пять минут пытаясь продавить защиту, за которой скрылся его Птенец со своим дорогим Оксиминогом. — Даже если и так, ну, подумаешь. Сейчас Мирон там задаст нужный вектор нашему мальчику, небось читает на него, чтоб покрепче берегло. — И покрепче стояло! Типа без него и его «Белого шиповника» тут подстраховать некому, — продолжает негодовать некромант. — Ну не бубни, mon ami. Сам знаешь, никто среди нас Фёдорову в этих делах не соперник. Твои, мои, чьи угодно обереги работают по-другому, нежели заговоры чистой любви. И если он физически может, есть ресурс, пусть читает. А хочешь, я тебе тоже сейчас заслон поставлю и что-нибудь почитаю, для укрепления волос, например? — лениво подкалывает Замай. Он слышит отдалённый шорох крыльев, и тут же вскидывает предплечье вверх, словно хочет поймать брошенный кем-то теннисный мячик.       Кристоф, не оценив шутку, цыкает раздраженно и бросив: «Mets un gant» материализует на руке Андрея толстую кожаную рукавицу, делая это очень вовремя. Буквально через секунду туда приземляется весьма крупная, с богатым для лета оперением, длиннохвостая неясыть. — Привет, Федя, — здоровается Андрей, осторожно поглаживая птицу по голове. Та довольно клекочет в ответ, очаровательно хлопая большими, умными, тёмно-бурыми, словно переспелые вишни, глазами. — Какой хвост ты себе отрастил симпатичный, небось все самочки из ближайшего леса хотят организовать с тобой уютное гнёздышко для высиживания милых совят? — беззлобно шутит, переключивший своё внимание на нового участника действия, Крис.       Андрей готов поклясться, будь такое возможно в птичьей ипостаси, Букер сейчас бы точно закатил глаза. Хотя, даже при отсутствии богатой мимики, на его симпатичной откормленной мордахе ясно читается, как они все за восемьдесят лет его утомили со своими вечными приколами. — О, Федька, вот ты где, а я всё думаю, куда запропастился?! — подходя ближе, произносит недавно прибывший Виктор Гевиксман. — Да тут он, Вить, как всегда подальше от любопытных неофитов, в глаза живой совы не видевших, и поближе к волшебникам, которые не будут драть ему перья из хвоста, да спрашивать, куда запропастилось их письмо из Хогвартса, — с улыбкой говорит Андрей. Неясыть-Федя в ответ на эту реплику возмущенно ухает, издавая нечто похожее на высокое лающее «хау-хау-хау», чем вызывает всеобщий смех.       Витя здоровается со старыми приятелями, пытаясь вежливо склониться перед Кристофом, но тот, как и в случае с Замаем, притягивает его в объятия. — Негоже тебе, Виктор, голову передо мной склонять. Я жизнью тебе обязан, век долг не оплатить, — серьёзно говорит некромант. — Это не умаляет моего уважения и восхищения, Мэтр, — смущенно бросает Витя. — Ой, ну ладно вам уже, все мы знаем, что Витя твой фанат, не душните, да? — просит Замай, но вдруг его выражение лица меняется. — Или наоборот, делайте это с удовольствием, ведь сейчас самое время, — добавляет он быстро, наблюдая как рассеивается полог, скрывавший Славу и Мирона.       Кристоф, Витя, и даже Букер, тоже обращают свой взор в сторону быстро приближающихся глав Дозоров. — Хм, зачем это Пепел с Окси закрывались двойной защитой? — удивлённо произносит Гевиксман. — Ссосались они там, как пить дать. Посмотри, сколько новеньких, сияющих шипастых плетей-навесов появилось у Славки в ауре. Переплетены с родовой магией и некротической силой. Крови не вижу, а согласно ритуалу значит пот, слюна или сперма. В условиях ограниченного времени… — с видом академика рассуждает месье Альбер. — Да прекрати ты уже, Кристоф! Мы все и так всё поняли, — откровенно ржет Андрей, глядя на смущенное лицо Вити и ещё больше, кажется, округлившиеся, глаза птичьей мордахи Букера. Если с совой всё ясно, Федька большую часть жизни провел в перьях, то СД, несмотря на солидный возраст, опыт и не малый список собственных амурных историй остается потрясающе стеснительным и деликатным, коли речь идёт о чужих интимных делах. — Comme vous voulez, — принимая безразличное выражение лица отвечает ему Крис. — Ты всё равно уже не сможешь ничего изменить, а у нас есть дела поважнее. Смирись, — припечатывает Андрей.       В голубых глазах Мастера Смерти застывает, кажется, весь лёд Арктики. Глядя на него именно сейчас, очень хорошо можно понять, по какой причине некромантов считают холодными, гордыми и очень надменными чародеями. Кажется, нет в этом ином ничего общего с дружелюбным, терпеливым, улыбчивым наставником Славки, приятелем Андрея или кумиром Вити СД. Именно таким, суровым и отстранённым, он и встречает приблизившегося наконец, вместе со Славой, Светлейшего Оксимирона.

 —

      Мирон в курсе, что Кристоф Альбер, прямо сказать, его недолюбливает. Он откровенно пренебрежителен в общении и не гнушается демонстрировать ореолы силы, подавляя Светлейшего своей мощью, что, в общем-то, считается невиданным моветоном среди высших магов и волшебников. Фёдоров давно привык к подобному непочтению, ведь даже Слава так и не смог повлиять на этот каприз своего Мэтра.       Причину, по которой ему оказывают максимально холодный приём во время каждой, из редких встреч, Мирон знает очень хорошо. Понимает, в чем его винит наставник Пепла. Ранняя инициация, отсутствие наследников, неверная расстановка приоритетов и всё это — лишь малая часть из длинного списка претензий. А ещё, Кристоф не может простить Мирону как холодно и расчётливо, исключительно по своему усмотрению, использовал он Славу в своих целях, будучи старше и гораздо опытнее в подковёрных играх Дозоров. Но сильнее всего винил за разбитое сердце дорогого воспитанника.       Крис пестовал Славу с детства.       Узнав, что впервые за много поколений их семьи, у потомков рода Альбер, осевших в далёкой России, родился мальчик-иной, он с самого раннего возраста начал присматривать за малышом.       Приехав в Санкт-Петербург, Кристоф отлично устроился при дворе, быстро нашел место и нужные контакты, легко свёл знакомство с князем Валерием Николаевичем и очаровал всё семейство Карелиных, став у них частым гостем.       Родитель маленького Славика был человеком занятым, состоял на государевой службе в чине Статского Советника и при всём желании не мог постоянно уделять много времени сыну. Матушка же, Ирина Валерьевна, урожденная графиня Лыкова — Оболенская, после вторых родов потеряла много здоровья и восстанавливалась крайне тяжело. Уследить за подвижным и активным мальчишкой было сложно даже толпе нянек и мамок, что уж говорить об ослабленной молодой женщине с грудным ребенком на руках. Тут-то и появился в их жизни французский дворянин, приятный и образованный маркиз Альбер. Немного скучавший при дворе, он охотно приезжал в гости, по мере возможности принимая участие в жизни старшего ребёнка.       Во избежание недоразумений и каких-то нехороших подозрений, Карелиным была скормлена правдоподобная легенда об оставленном во Франции семействе, и подрастающем сынишке, ровеснике их Славушки, по которым Кристоф отчаянно скучал. Не особо беспокоившиеся и до этого, родители мальчика полностью доверяли маркизу и не препятствовали его беседам и прогулкам с малышом. Тем более, что юного князя в любых обстоятельствах сопровождала целая толпа дворни.       По рекомендации нового друга семьи, от шестилетнего Славика разогнали прежних нянек, добродушных, но малограмотных дворовых девок, на место которых был нанят педантичный и требовательный немецкий гувернёр, явившийся также учителем музыки и танцев. Позже, по истечении нескольких лет, всё тот же Крис посоветовал отличного наставника для изучения точных наук, педагога для обучения искусству живописи, фехтмейстера. Слава, по тем временам, изучал предметов с лихвой. По счастью мальчик рос жадным до знаний, любопытным и неутомимым. Обладая живым умом, он с равным удовольствием штудировал философию, математику, основы государства и права, а также музицировал на пианине, к вящей радости матушки. В то же время был не дурак удрать с дворовыми ребятами на речку или поучаствовать в других шкодных забавах, доводя окрепшую по истечению времени родительницу едва ли не до новых припадков. Отец журил за баловство, хотя особо никогда не наказывал, а уж если и водились за Славушкой серьёзные провинности — лишал новых книг и это становилось гораздо более сильной карой, нежели ограничения свобод. Несмотря на проказы, мальчишка рос общим любимцем, чуть избалованным, но добрым, справедливым ребёнком. Его, без сомнения, ждала прекрасная карьера, блестящее будущее, отличная партия, свадьба, отпрыски, осознанная инициация и последующее изучение некромантии.       Крис, не успевший когда-то завести собственных детей, обожал своего воспитанника, и не раз говорил собственному Мэтру, Вольфгеру Владиславу, что этот мальчик станет во главе великого будущего Кадаверциан.       В Славке была сосредоточена квинтэссенция всех необходимых для разумного, справедливого управления Кланом Смерти, качеств. Крепкий дух, чистый ум, справедливость и неподкупность, великий творческий потенциал. Он был идеальными.       Всё рухнуло в один миг, когда с деловым визитом к отцу Славы приехал граф Фёдоров.       Едва выйдя из экипажа, Мирон чудом не был снесён с ног бегущим во весь опор охотничьим спаниелем. Изо рта собаки виднелась куриная ножка, явно где-то украденная. За псом, весело хохоча, бежал рослый босоногий недоросль, худой, как многие подростки, но уже по-мужски широко сформировавшийся в плечах. Добротный домашний костюм его, сшитый из лёгкого, прочного сукна, был в полнейшем беспорядке и даже чем-то запачкан. Эту мизансцену, весело хохоча, наблюдали высунувшиеся из людской дворовые мальчишки. Вдалеке, кляня хулиганов на смеси немецкого и французского языков, поспешал за воспитанником пожилой гувернёр.       Отрок свистнул, пёс, запнувшись о Мирона взглядом, замешкался, и тут же был схвачен своим преследователем, который, не удержав равновесия, кубарем скатился к замершему графу Фёдорову прямо под ноги. — Простите, Ваше Сиятельство! Грей ещё щенок, а я пока плох в дрессировке и не совсем с ним управляюсь, — взглянув на Мирона снизу вверх весело сообщил мальчишка, растянув приветливую лягушачью улыбку.       Сиятельный граф лишь сдержанно кивнул и потрепал подростка по голове, не сделав даже замечание за простецкое поведение, совершено неподобающее для отпрыска высокородного дворянина. Мирон, к тому времени разменявший первую сотню лет, уже и не помнил живости да озорства подростковых проказ, и искренне умилился непосредственности и нахальству юного князя. Справедливо при этом подумав, что, даже не глядя в линии судьбы этого юноши, можно смело утверждать, — его ждёт блестящая карьера и оглушительный успех в свете. Лет этак через пять — семь. — Ничего страшного, Сударь! Вы вовсе меня не потревожили, — благожелательно кивнул Мирон, протянув руку, чтобы в доказательство своих слов легко провести пальцами по густым каштановым локонам мальчика. — Надеюсь, не ушиблись.       Слава, замерший под тонкими породистыми пальцами, ласково погладившими его по волосам, даже не понял, как сильнее забилось сердце и пересохло в горле от взгляда огромных синих глаз и легкой улыбки, тронувшей губы графа. Карелин так и остался сидеть на подъездной дорожке, прижимая к себе, увлекшегося поеданием добычи, пса. Он ещё долго смотрел вслед неизвестному ему пока молодому мужчине. Лишь гувернёр, настигший его, смог кое-как растолкать замершего сомнамбулой подопечного, и заставить вернуться к уроку этикета.       С того дня Слава сделался задумчив и необыкновенно тих, часто с печальным взглядом вспоминал отъезжающий экипаж, что увёз папенькиного визитера обратно в Санкт-Петербург.       Что-то изменилось. Как будто у него в груди, где-то на уровне сердца, зажегся крошечный огонёк, совершенно нового, незнакомого чувства. Пока ещё смутного и не понятного, совсем не поддающегося описанию, но, совершенно точно вызванного мягкой улыбкой и лучистыми синими глазами графа Фёдорова.       Слава больше не дурачился с тем же бесшабашным озорством, как привык делать прежде. Вызнав у papa, кем был молодой дворянин с прекрасными синими глазами, он начал больше практиковаться в живописи и рисунке, серьёзнее изучать биографии известных мастеров, ведь Мирон Янович Фёдоров был крупным меценатом, ценителем изящных искусств и даже курировал рисовальную школу при Санкт — Петербургской типографии . Он организовывал благотворительные ассамблеи и балы, благоволил художникам и архитекторам, выискивал по всей стране талантливых и одаренных людей, помогал им развивать свои природные способности.       Слава мечтал, что будущей зимой, когда ему уже можно будет выезжать с родителями в свет, на одном из Рождественские балов его непременно Мирону представят и он расскажет своему кумиру, как страстно любит живопись и старательно изучает искусство, хорошо музицирует, увлекается астрономией и, может быть, даже предложит почитать свою оду, сочиненную на основе впечатлившего его мифа об Икаре. Слава мечтал, что он Мирону непременно понравится, и, возможно, несмотря на разницу в возрасте, они даже смогут свести близкое знакомство, станут приятелями. И он будет приезжать к Фёдорову в дом, вести беседы о высоком, обмирая от счастья, лишь бы иметь возможность глядеть в эти невероятные, совершенно нечеловеческие, лучистые синие глаза.       Слава не знал, что столетнему магу давно наскучили и смазливые мордашки и претендующие на оригинальность графоманские вирши, старательно выводимые разного пошиба рифмоплётами. Не знал, что Мирон не ищет знакомств или, упаси Сумрак, друзей. Насколько больно будет слышать вежливый и прохладный отказ, в ответ на горячечное предложение навестить их дом с визитом, добиваясь согласия на которое, он едва не довел отца до нервного тика. Как неприятно будет видеть этого лощёного хлыща, Надворного советника Александра Сергеевича Тимарцева, уверенно державшегося рядом с его кумиром и позволявшего себе по-дружески касаться его плеча.       Слава не знал, что будет готов пожертвовать жизнью, ради того, чтобы не погиб Мирон. А если бы и знал, никогда бы не поступил иначе. Ведь для настоящей любви, той, что однажды посещает сердце каждого из нас, цена не названа, но так лишь потому, что нет её.       Но вот об этом, как раз-таки, тогда ещё не знал Мирон.

—

— Господа, — обращается Оксимирон к собравшимся в центре поля волшебникам, — рад приветствовать каждого из вас. Спасибо, что согласились оказать помощь.       В ответ раздаются взаимные приветствия. Он пожимает руки Андрею и Вите, здоровается с Федей, перебравшимся на плечо к Гевиксману, и ступает на шаг ближе к Кристофу. — Месье Альбер, разрешите приветствовать вас в городе Петра, — склонившись в положенном поклоне произносит Мирон. — Это большая честь для меня, вновь увидеться с одним из Старейшин. Позвольте спросить, планируете ли вы пробыть у нас дольше семи дней, и нужна ли магическая регистрация?       Крис, едва обуздавший раздражение, только услышав голос Оксимирона, вынужден сделать над собой ещё большее усилие, чтобы не послать того прямым текстом или, чего лучше, не треснуть Окси по лощеной сытой физиономии. Он видит, сколько силы вплетено Славкой в ауру любовника, и в который раз удивляется, как это с таким количеством чистой некротической энергии, плотно окутывающей силуэт Мирона, он сам ещё случайно никого не воскресил.       Молчание затягивается и Карелин, вынужденный следить за временем, не вытерпев драматичной паузы, мысленно бросает наставнику: «Перестань делать эти ужасные глаза, Крис, рассвет приближается, а ты всё рано не сможешь убить его взглядом, просто ответь. Пожалуйста». Конечно, игнорировать просьбу своего любимца Мастер Смерти не может. — Не стоит утруждать себя, господин Фёдоров, лишними телодвижениями. Я покину Санкт — Петербург послезавтра. Однако, прежде непременно загляну к вам, в офис Ночного дозора, как требуют того одинаковые для всех правила временного пребывания, чтобы обновить отпечатки магии и сделать отметку и произведённых магических воздействиях. Кроме тех, что затронут нашу маленькую спасательную операцию, разумеется, — холодно припечатывает Крис. — О, само собой, — беспрекословно соглашается Мирон, даже не поморщившись. — Итак, если мы выполнили весь подобающий случаю церемониал, — порядочно устав от концентрации «доброжелательности» в воздухе, вклинивается в их диалог Замай, — я бы предложил преступить к реализации нашей основной задачи. — Поддерживаю Андрея Андреевича, — произносит Гевиксман, чувствующий себя крайне неловко, когда два самых уважаемых им волшебника, так неприкрыто давят друг друга силой. Даже Федька хлопает крыльями, в знак согласия. — И правда, уже пора! — поддерживает друзей Слава, пытаясь закончить молчаливую дуэль, происходящую между его наставником и любовником. — Крис, вы с Ханом и СД образуете равносторонний треугольник, с длинной ребра по три метра. Как только я просканирую позиции фрешменов Ночного дозора, переходим на второй слой и можно начинать. Мирон, если вы с Витей всё обговорили, пусть Ян расставляет пацанов.       Все молча кивают, негласно отдав бразды правления в руки Славы. Каждый из присутствующих магов и чародеев понимает, кто на самом деле несёт на своих плечах максимальный груз ответственности за всё, что должно случиться в эту июльскую ночь на берегу Балтийского залива.       Тут же происходит рокировка, в ходе которой отдаются команды и активируются щиты. Неясыть, встрепенувшись, курлычет и перелетает на плечо к Мирону, а тот, переживая в душе смятение и тревогу, вовсе не подобающие его статусу, ласково гладит птицу по голове.       Слава, разворачиваясь на триста шестьдесят градусов, сканирует «внутренним взором» парней Окси, делает несколько коротких пассов ладонями, снимает обувь, и, бросив ласковый взгляд на Светлейшего, пересекая черту образованного треугольника, встаёт в центр. Едва он занимает своё место, как по мановению его руки вокруг голубят встают вертикально тонкие костяные столбы. С громким, похожим на раскаты грома треском, изнутри появившихся пилонов начинают вырастать, формируясь в витиеватую, ажурную решётку, прочные, шипастые ветви «Терновой стены». Мирон знает, что подпитываться она будет исключительно силой Верховного Некроманта, собранной сегодня на кладбище.       Настает время поднимать с земли свои тени. Огонь, взметнувшийся на несколько метров ввысь, ярко освещает поле. С тихим хлопком на всю площадь некрополя опускается охранный купол.       Последнее, что Мирон видит перед чёткой командой: «Все, кроме Оксимирона и Яна на второй слой», произнесенной Славой у него в голове, — это как вспыхивают и превращаются в непроницаемую матовую перегородку тугие канаты, натянутые между магов, стоящих на вершинах «треугольника». Являя первый и самый важный барьер, отделяющий мир живых от мира мертвых, они будут сдерживать внутри любую некротическую сущность. Эту границу, при хорошем раскладе, не в состоянии нарушить никто, кроме самого Славы. А в нем-то Окси уверен, пожалуй, больше, чем в самом себе.

-