Прилипла к праху душа моя

— Мне за тебя чёрной свечкой гореть, — Габриэль достаёт толстый блокнот с выцветшей обложкой. Пальцами касается продавленных ручкой страниц, смотрит с недоверием и даже отвращением, когда несвязный поток мыслей сменяется прочитываемыми строками личного дневника, выдыхает и брезгливо отодвигает от себя найденное чтиво. Руки слегка потряхивает от нахлынувших воспоминаний. Мужчина откидывает голову назад и смотрит вокруг себя, замечая вновь появившиеся от стресса мельтешащие линии перед глазами. — Черной свечкой гореть да молиться не сметь. Успокоительные уже давно потеряли все свои свойства, но мужчина раз за разом тянулся к баночке с бледной этикеткой, оглаживал пальцем шероховатую крышку и выпадал на миг из реальности, думая о чём-то своём. Мысли каждый раз повторялись, и Агрест тонул в этой пучине воспоминаний, когда они все в конце сводились к причине его изменений. К его жене. — Почему ты тогда не бросишь меня? — она была для Габриэля той самой музой, о которых к творчеству приближённые люди так часто рассказывали в своих произведениях. Ему казалось, что она достойна большего, чем крохотной любви такого сложного человека. Он рвался защищать её от опасностей мира внешнего, но тот даже не был страшнее мыслей Агреста, которые стали причиной частых споров. Сейчас внутренний мир мужчины, выстроенный годами, трещал по швам, и эти изменения в привычном ощущались новыми ударами по уже едва целому сердцу. Было больно смотреть на то, как его любовь становится мрачнее с днями. Больно было видеть и её слёзы сейчас, когда она рассказывала о том, что её беспокоит. Особенно больно было понимать, что причиной её беспокойств является он сам. — Ты принимаешь мои слова в штыки, — девушка выдохнула сквозь стиснутые зубы. Её зелёные глаза не были похожи на свежий луг в летнюю пору, как это было во всё остальное время. Сейчас они скорее походили на пыльную траву, умирающую рядом с дорогой. В них, глазах, читалась усталость. — Я не могу бросить тебя, понимаешь? — Но почему? — Агрест всегда боялся услышать что-то, что могло бы нанести решающий удар по нему. Например, что его любимый человек находится рядом лишь из жалости. Ведь так говорится в тех слухах, что уже не первое время гуляют по городу? — Какая выгода тебе с этого? — Могу ли я бросить тебя, когда правда люблю сильнее всего прочего? Горсть таблеток отправляется в рот, когда собственные мысли начинают пленять и утаскивать глубоко на дно. Габриэль устало трёт переносицу и смотрит на часы. В голове наконец совершенно пусто, на душе гадко, а на часах уже 15:30 — время медитации. Некоторые занятия Агрест определил для себя сам. Пускай не во всех из них была как таковая польза, но за счёт выполнения этих пока что приятных ему действий он на какое-то время забывал о боли и чувствовал себя живым. Не раз и не два появлялось желание прекратить эти самоистязания в виде, например, прочтения мировых классиков, чьи произведения зачастую были антиутопичны, но всё это было просто необходимо для поддержания его существования. Если Господь Всевышний, Летающий Макаронный Монстр или прочая сверхъестественная сила и правда есть, то их бы мужчина хотел послать первыми, потому что именно они, игнорируя храмы и культы, присутствие в священных книгах и чистую веру людей в них, были глухи к его мольбам. Когда жизнь со своим светлым будущим отвернулась от Габриэля, Габриэль решил, что тогда пойдёт против устоявшихся систем, дабы наделить смыслом остатки дней. Так было положено начало поглощению тоской. Единственное, что в ситуации веселило Агреста, так это то, что он всё ещё жив. Тело — храм, сей храм нельзя давать в обиду ни другим, ни себе. Мужчина был бы и рад следовать этому, да вот только незадача: шрамы всё помнят. Увы, такова жизнь. — Мсье Агрест, — в дверь кто-то стучит, — Я войду? — и входит. — Если заходишь без моего ответа, зачем спрашиваешь? — он не злится на свою ассистентку, но колкие ответы столь тесно сплелись с его речью, что Габриэль уже не мог сказать что-то без саркастического тона. — Или дверь дала тебе ответ вместо меня? — Мсье, — Натали устало вздыхает и кладёт на стол папку с листами, один из которых ещё в самом начале подло вылетел и приземлился на пол. — Некоторое время назад, а если быть точнее, то годов, в учебном заведении Вашего сына проходило мероприятие, суть которого заключалась в заполнении так называемой «капсулы будущего». Всё согласно школьным традициям: письмо себе из будущего, рисунки и прочая приятная ребёнку мелочь. — Оставь их и ступай, ты свободна. — Позвольте, но я не договорила. Бесспорно, я должна была передать эту капсулу мсье Адриану, но некоторые рисунки оказались занятными и мне показалось, что Вам захочется на них посмотреть, так что... — Ступай, — мужчина уже резче оборвал поток бессмысленных слов. Какое ему дело до рисунков? В них нет ничего особенного для него, человека смотрящего, ведь он не закладывал в увиденное никакого смысла и не находил в детском творчестве что-то близкое его душе. — Спасибо, ступай. Как только дверью хлопнули, Габриэль склонился над папкой. Ничего такого, что могло бы его тронуть, увы, не было. На одном из рисунков — жалобно смотрящий чёрный котёнок в коробке. Если Агреста не подводит память, то ещё несколько лет назад о питомце мечтал сам Адриан. Натали и впрямь любит преувеличивать действительность. — А котёнок всё же чёрный, — мужчина усмехается и поворачивает голову к окну. — Кого же мне это напоминает? Достаточно лишь закрыть глаза, чтоб в своей прелести жестокий образ стал яснее. Удивительно, что она любила ничем неприметных чёрных котов. Хотя в её жизни чёрными были не только коты. Сколько же боли он сам доставил ей? — Ты похож на неё, и меня этот факт убивает непростительно долго, — Габриэль бы и хотел впервые за долгое время выплакаться, да вот слёзы засохли вместе с цветком в горшке. — Только тебе я не дам повторить её судьбу.

***

— Натали, — юноша неловко мнётся, смотрит в пол и в кулаке сжимает бумажку. — Здесь, — он поднимает руку, — написано, что мне должны были передать от лица начальной школы какую-то вещь. Могу я забрать её? — Простите, но я отдала её Вашему отцу, мсье Габриэлю. — Вот оно как. Хорошо, я сам заберу её, — разворачивается и шустро направляется к лестнице, но останавливается, так и не поставив ногу на верхнюю ступень. — Он ведь у себя, да? — Да. Мне предупредить мсье Габриэля о том, что Вы планируете к нему подняться? — Прекращай, я его сын, а не иностранный коллега. Мне кажется, мой приход не должен его смутить. Спасибо за помощь! Адриан делает один шаг за другим, а в голове вьются неприятные мысли о том, что с отцом они теперь на том же уровне взаимоотношений, на каком Агрест старший был со своими коллегами по дизайну. Между ними пропасть, неумолимо растущая уже не первый год после происшествия с его матерью, и глупо было бы это игнорировать, не принимать близко к сердцу. Адриан хотел отцовского тепла. Хотел поддержки с его стороны, когда всё только случилось. Хотел, но не учёл, что его отцу самому требовалась помощь, дать которую он, на тот момент ещё юный мальчишка, не мог. Они потеряли из вида тот хрупкий мостик к восстановлению, когда решили спасаться каждый самостоятельно. — Я, — неуверенно стучит в дверь и теряется, когда слышит по ту сторону тихую музыку и удары обуви о пол. Секунды хватает, чтоб парень с любопытством толкнул дверь и увидел в центре кабинета медленно кружащегося отца. Габриэль же присутствию сына не удивляется, ну, или просто не подаёт вида, смотрит выжидающе. Адриан ловит себя на мысли, что взгляд мужчины его пугает. С таким леденящим душу спокойствием в наёмные убийцы идти, а не гонять бедных моделей на фотосессии, от которых они уже и сами устали. — Ты что-то хотел? — голос - металл. Он неприятно царапает что-то внутри живущее, заставляя парня сжаться. Его бы воля, так он бы уменьшился до размеров ручки на деревянном столе, чтоб спрятаться от давящей атмосферы, воцарившей в комнате. — Ты танцевал? — робко, но при том едва сдерживая переполняющее удивление. — Твоя мама научила меня танцевать, когда я был совсем юн, — Габриэль грустно улыбается, а после замолкает и его привычное выражение лица вновь возвращается. — Это не имеет сейчас значения. Ты же пришёл сюда не за этим, верно? Что ты хотел? — Я пришёл за одной вещью, — Адриан неуверенно вытягивает руку с бумажкой, дабы передать её отцу. Тот хмурится, смотрит вопросительно, но бумажку забирает.

«Уважаемый господин, спешу Вас уведомить о том, что сданная годами ранее работа должна была быть передана в Ваши руки через посредника в лице Натали Санкёр, Вашей гувернантки. Пожалуйста, примите мои наилучшие пожелания. Руководитель начальной школы, Лакрес Арно»

— Там только детские рисунки, — глава семьи с недоумением смотрит на своего сына, а после впервые за долгое время тепло улыбается, как улыбался когда-то давно своей жене. — Они правда дороги тебе, да? Могу понять. Вещи, что кажутся незначительными для одних, имеют ценность у других. — Ты правда отдашь мне их? — Адриан сам начинает улыбаться. Сколько бы он не таил обид на своего отца, но видеть его таким было приятно. — Да, но один я хотел бы оставить, — Агрест передаёт тонкую стопку, игнорируя лежащий на столе рисунок с котом. — Мне нравится, как ты нарисовал этого кота. — Ты серьёзно? — настроение постепенно начинает улучшаться, и парень готов сам котом тихо урчать от неожиданно появившегося тепла в голосе и взгляде Габриэля. — Ты серьёзно будешь хранить этот рисунок, потому что его нарисовал я? — Не совсем, — на этих словах Адриан замирает в ожидании продолжения. — Этот рисунок напоминает о твоей матери, поэтому я буду его беречь. — А, вот оно что. Хорошо, — внутри всё сдавило. — Славно. Тогда я пойду? . — Да, иди. Не забудь попрактиковаться в игре и внести некоторые изменения в своё расписание. Детали тебе сообщит Натали. — Ага, я пошёл, — Адриан спешно выходит из кабинета и плотно закрывает дверь. Он так и не узнает, что стоило ему переступить порог, как Габриэль тихо уронил: «Я люблю тебя не меньше, чем её.» Это нелепое признание сохранят лишь стены.

***

— Он даже улыбался сегодня, представляешь? — Адриан сидит на полу с фотографией в рамке, гладит деревянные края и всхлипывает. — Я понимаю, что не должен расстраиваться из-за его слов, но мне больно. Эта боль... Она живёт внутри меня, — он воет побитым псом и раз за разом тянется к фотографии. Парня в эти моменты ломает и скручивает, а то, что давно накопилось, выходит наружу в бессмысленном потоке слов. — Почему папа думает, что ему одному плохо? Почему он не скажет хоть раз, что гордится мной? — в порыве эмоций ударяет рукой в пол и тихо шикает, когда кулак пронзает боль. Адриан упирается лбом в стену и тяжело дышит, глотая вновь поступившие слёзы. — Когда тебя не стало, ма, я хотел лишь одного, понимаешь? Я хотел лишь, чтоб папа был рядом и помогал пережить твою потерю. Я делаю всё, чтоб стать достойным его заботы, но по-настоящему отец любил лишь тебя. Когда сил уже не остаётся, а дыхание превращается в глухой свист, Агрест растекается на полу лужей и прикрывает глаза. — Мне тебя не хватает, мам. — А я тебе говорю, что пора отвлечься, — Маринетт уже тридцать минут слушает подробный разбор неудачных исходов жизни из уст её подруги. — На одном человеке не должно всё останавливаться. К тому же, что если он окажется не тем, кем ты его себе представляла? — Не говори так, — Маринетт который раз за вечер устало вздыхает. — Я знаю о нём многое, не могла себе надумать его образ полностью. С остальным смогу смириться. — Подруга, ты знаешь о нём лишь ту часть информации, которую позволил узнать сам он. Сечёшь? — И что ты тогда предлагаешь? Уехать в другую страну, сменить имя и жить в надежде умереть? — Тобою перечисленное случится только тогда, если ты не остановишь свой фанатизм. Серьёзно, он обычный парень, таких тысячи ходит. — Нино тоже обычный парень, но для тебя он особенный. Что скажешь на это, м? — Но с Нино я не умираю постепенно, как делаешь это ты. Когда ты последний раз нормально ела? Твои родители пекари, я бы на твоём месте была бы пускай и пышкой, но зато бы не отказывала себе в прекрасном — в еде. — Алья Сезер. — Маринетт Дюпэн-Чэн. — Давай поговорим потом? У меня болит голова, извини. — А я говорила, что надо за собой начинать следить. Сегодня голова болит, потом сердце, а после в моги- Маринетт сбрасывает звонок и утыкается в подушку. Алья права, нужно что-то делать с собой и с тем, что творится у неё внутри. Начать стоит хотя бы с приёма пищи, но Маринетт не ощущает никакого аппетита который день подряд. Боль в желудке от отсутствия какой-то пищи — да, это она ощущает во всех красках. Желание вкусить что-то и получить гастрономическое наслаждение — нет, оно пропало тогда же, когда началась бессонница. Почему вообще всё это с ней происходит? Маринетт ведь просто хотела и, признаться, до сих пор хочет любить, но любить взаимно. После признания не наступило обещанное спокойствие, а здоровье и вовсе оставляет желать лучшего. Полюбить того, кто был просто мил с тобой в силу своего воспитания, это, как казалось девушке, дно, которое ей удалось пробить. Когда-то Алья рассказала Маринетт, что розовая камелия значит тоску по кому-то, поэтому они на следующий же день купили букет этих цветов и положили у могилы бабушки Альи. С годами этот цветок пророс в сердце самой Маринетт. Наверное, с годами почти все люди обретают в сердце цветы, но у каждого человека своя боль.