другие утонут в объятиях воды

ну, что сказать? дела были — очевиднее, пожалуй, некуда — очень плохи. тело грузно свалилось на пол, словно мешок, доверху набитый картошкой; чуя зычно прищелкнул языком и снова засунул руки в карманы. достоевский обернулся на него лишь на мгновение, чтобы посмотреть, на что тот уставился: весь сгорбившись, став в два раза ниже, чем он есть, чуя глядел перед собой озадаченным взглядом, внимательно рассматривая труп под ногами, словно тот действительно очень сильно его интересовал. но ничего интересного лично для себя достоевский в этом не находил: тело охранника было лишь телом, не имевшим ног, потому что чуе было тяжело волочить по земле толстые ноги в армейских ботинках. достоевский, правда, совершенно не понимал, зачем чуя вообще решил потащить два увесистых трупа вместе с собой, однако не спорил, не возникал и даже делал вид, будто так и надо. тащит и тащит — в самом деле, разве достоевского это должно волновать? чуя пнул тело охранника с такой ненавистью и яростью, словно то тело было его злейшим врагом. и достоевский усмехнулся, покачав головой: боже-боже, да накахара чуя ведёт себя просто как ребёнок! непонятно, правда, почему все почести доставались только одному трупу; второй ведь наверняка тоже хотел получить и свою порцию отпечатков от обуви. но второе тело чую совершенно не интересовало. второе тело валялось — по сути — просто так. честно говоря, это была хорошая идея — переманить чую на свою сторону, сделав из него неплохую опору. достоевский мог пользоваться им столько, сколько хотел, и тот не посмел бы ему отказать; несмотря на эти привилегии, достоевскому отчего-то на душе было несколько тоскливо. да, чёрные вампирские глаза не привлекали его столь же сильно, как карие — человеческие. в карих глазах чуи таилась, пожалуй, искра, буря — в конце концов, там было безумие! в глазах вампира достоевский находил только пустоту. они ничего от него не скрывали, но в то же время ничего ему и не показывали. он смотрел в бездну, которая пялилась на него в ответ. этой «бездне» не надо было давать команду «фас», эта «бездна» всё делала самостоятельно, словно заранее зная, что от неё хотят. и вправду очень занимательная и верная игрушка. достоевский не мог удержаться от ласкового «чуя-сан», — вампир ластился к рукам, требуя тепла, и достоевский не мог отказать существу, что он нежно кличет «чуей-саном». из всех фарфоровых статуэток «чуя-сан» был самым превосходным экземпляром. было бы очень жаль, окажись такое произведение искусств разбитым вдребезги. но! — нет-нет, достоевский бы не допустил, чтобы на боге, которому он посвятил беспокойные ночи в молитвах, появились трещины. его бог ещё слишком чист, слишком... ах, его бог просто слишком устрашающе прекрасен, до порывов ледяного ветра прекрасен, — настолько, что ледяной ветер способен заморозить чье-то сердце. достоевскому кажется это неправильным — так смотреть на бога. но достоевский ничего не может с собой поделать, потому что бог сейчас рядом с ним, потому что бог его встанет на колени, стоит достоевскому сказать хоть слово. но изо рта с паром вырывается лишь хриплое «чуя-сан» — и «чуя-сан» встаёт рядом, прижимаясь своим плечом к нему, чтобы создать видимость того, что вот он — навеки с ним. достоевскому подобного не хватало. не было раньше никого, кто мог бы без опаски встать вот так, и от ощущения чужого холода собственное сердце почему-то начинает таять и трепетать. однако ведь должно быть наоборот. достоевскому хочется продлить этот миг, но времени для этого у него совсем нет: яд, расползающийся по венам, медленно убивает организм, у достоевского в запасе всего лишь каких-то жалких полчаса; у достоевского в голове — сотня вариаций пароля от тюремных дверей, среди которых лишь один — истинно верный, и бог — бог рядом с ним намного ценнее и важнее, чем возможность выйти наружу. чуя рядом рычит, и рычание его напоминает достоевскому музыку. достоевский скучает по советским пластинкам, по чаю, что готовит гончаров, достоевский скучает по той жизни крысы, какую он вёл когда-то. скучает по крыше одного из зданий в йокогаме, с которой смотрел на бескрайний город под ногами, — ах, в этом городе под сотнями тысяч огней гонка розового мотоцикла превращалась в танец. когда достоевский набирает очередной код, в его мыслях нет ни намёка на неуверенность. но система все равно выдаёт ошибку, и достоевский действительно не понимает, где он ошибся. он набирает код снова, и снова, и снова, но каждый раз проклятая дверь выдаёт одно и то же — системную ошибку: «в помещение проник нарушитель, срочно проведите эвакуацию!» теперь везде — и в нем — музыка воды, убаюкивающая песня смерти. в каком-то смысле это его шокирует. но не настолько, чтобы он, поддавшись панике, мог испугаться. достоевского это больше злит — не мог же он не подумать о том, о чем подумал дадзай, верно? верно ведь? достоевский испытывает отвращение к этой ситуации: «надо же, какой грязный трюк ты, дадзай-кун, все-таки совершил, ни стыда ни совести». он оборачивается, чтобы мельком — можно же? ещё хоть раз, пожалуйста? — взглянуть на бога, которому должен всё, на бога, которому должен весь мир. достоевский был готов предоставить ему всё это. но мир, увы и ах, прогнил, в мире нет ничего из того, что достойно внимания бога. достоевский думает, что на колени пред ним встал бы не чуя — нет-нет, вовсе нет; достоевский сам готов — он сам встанет на колени пред божественным ликом накахары чуи, но только, пожалуйста!.. предоставь свое сердце преданному слуге и рабу. чуя позади него упирается руками в потолок. чуя, что ещё пару минут назад тащил за собой два трупа, бесстыдно разглядывая их после, словно нашёл в мёртвых лицах что-то занимательное, пытается пробить дыру, чтобы выбраться, но всё бесполезно: стены мерсо не поддаются способностям. достоевский зол — ох, боже! — как же достоевский зол сейчас! то не рай в шалаше, о котором мечтают дети с детства; цель достоевского была до жути скромной: ему хотелось лишь создать мир без способностей. мир, который он смог бы подарить своему богу без стыда. да, способность чуи над водой была не властна. достоевский, погружаясь медленно под толщу, размышлял лишь о том, как это всё нелепо и абсурдно: «ну и ну, дадзай-кун, ты безумнее, чем я думал». с одной стороны, он восхищался столь продуманным планом. с другой... ах, и вправду — нелепо и абсурдно. под водой его руку схватили, яростно дернув на себя, и достоевский упёрся макушкой в чужой подбородок. этого ему не хватало — не нужно тепла, дайте лишь жгучий холод карих глаз. чёрный был для достоевского смутой горечи и потери. но чёрный между тем — совершенный, это цвет без изъянов. если вода сейчас попадёт в дыхательные пути, достоевский рискует больше никогда не вдохнуть кислорода. его бы веселило это, но, зная, что за спиной его чуя, он не может чувствовать что-то ещё, помимо гнева. да, фёдор достоевский, дела действительно — хуже некуда. но есть ли возможность обратить свои руки к солнцу, что запуталось светом в длинных рыжих волосах? ежели тянущая на дно верёвка лишь сильнее притягивала к богу, то почему бы и не поддаться ей хотя бы раз? один раз — можно. ведь достоевский любил красивые вещи. достоевский очень сильно хотел, чтобы красивые вещи принадлежали только ему. но чуя — это не просто красивая вещь, чуя — это то, что спасает достоевского, не давая тому потеряться в болезненной вьюге. и единственное существо на планете, способное для него стать святым. ибо как чистая вода не выходит за свои берега, так и вера достоевского не выходит за рамки трепетного «чуя-сан», обращенного в пустоту ускользающего от взора потолка.