Кровные узы

      Сианна исчезает в нежно-розовом вихре по-весеннему ярких цветов, поистине сказочном в своём явлении.       Исчезает из самых рук вампира, что предала.       Когти, до того сжимавшие плечо, с внезапной скоростью сходятся, упустив под собою тёплую плоть и дорогую ткань. Сходятся, касаются друг друга, режут пальцы в кратком несдержанном порыве неистовства и удивления, стремясь ухватить, сдержать, удержать. Кровь едва придаёт окрас воздуху своим очаровательно порочным запахом, когда кожа нечеловеческая регенерирует, срастаясь, не оставляя и следа, словно никогда там и не было царапин.       Светлые серо-голубые глаза распахиваются в немом крике.       Крике ярости.       Крике предательства.       Крике отчаяния.       Регис морщится — едва уловимо, лишь появляются складки морщин на лбу, да кривятся губы в той самой гримасе… виновности. Виновности, столь искуссно смешанной с грустью и раскаянием, что ошмётками оседают, скребутся, рвут изнутри сердце, словно стая рассерженных сколопендроморфов.       Глаза Детлаффа прозрачны, словно зеркаль озера. Возможно, того самого, где Геральт получил, — вновь взял в руки свои, — Арондит.       И сейчас эта водная гладь мечется в неверии от ведьмака к кровному брату, от кровного брата — к ведьмаку.       Неверие стальным росчерком острия оборачивается яростью, становясь темнее на несколько тонов, словно застилается грозовыми облаками. И, воистину, сейчас начнётся гроза. В глазах мерцают молнии несдержанного гнева.       Что-то в груди Региса отзывает странным ощущением. Словно что-то внутри сжимается тканью того самого чувства, когда кто-то бьёт тупым предметом, но заглушено, словно через пелену бреда. Словно пламя в Стигга, придавливающее к колонне. Где-то у нижних рёбер. И оно жжёт. Жжёт, словно клеймо предателя. Подобно яду. И пылает цветком тусклого огня над сердцем. Прерывает доступ к кислороду, к мыслям. Странным комом хладного жара в горле застревает, словно пожирает оно все слова, что должен произнести Регис. Но не произносит — молчит, сжав челюсти плотнее, до онемения, и застыв. Застыв, словно может заставить мгновение длиться вечно красою недвижной картины. Застыв, подобно немым узорам на витражных окнах. Немым, но повествующих столь многое…       Детлафф рычит. Рычит, как израненный дикий зверь. Рычит, как будто от этого зависят жизни. Рычит, будто защищает что-то внутри. Что-то, горячей полосою тянущееся вдоль позвоночника… что-то, что греет в хладные ночи. Что-то, что напоминает о цели. Что-то, что есть столп внутри, что не даёт пасть в темнейший час.       И Детлафф рычит, ибо этот столп трещит, подобно ткани одежд во время превращений. Словно треск ткани того одеяла, что каждый великий тянет на себя.       Детлафф рычит. Мгновение.       И его лицо с едва слышным за биением пульса в висках треском искажается, утрачивая прежний человеческий облик.       Когти, словно десяток офирских сабель, сверкают в темноте, когда…       Когда фигура, постепенно теряющая разумность, с нечеловеческой скоростью направляется к ведьмаку, пытаясь выпотрошить того.       И, — это инстинкт, не иначе, не может быть уже иначе, — Регис, позволяя своим чертам измениться в ответ, отражает атаку.       Это всего доля секунд.       Всего доля секунд, чтобы выбрать сторону.       Когда даже вопроса не возникало.       Когти бьются о когти.       Лицо напротив лица.       Голубые глаза теперь мутно-серые.       Чувства обострены.       А затем — пелена.       Бой проходит столь быстро и яростно, что Регис не успевает зацепиться мыслью ни за одно действие.       Миг — он отражает удар, назначенный Геральту.       Второй — они летят через половину площадки.       Третий — его отправляют в полёт в камни Тесхам Мутна.       В голове и первый, и второй, и третий, и последующие звуки битвы смешиваются в единое пятно. Оно появляется, его замечают, а затем — оно исчезает. Исчезает, как и все здравые мысли. Помочь Геральту. Помочь, остановить, пресечь, спасти, должен, должен, должен, должендолжендолжендолжендолжен…       Он врезается спиной в камень и слышит хруст.       Хруст, словно разом ломается сотня веток.       Хруст, словно внутри стойкое чувство «я смогу» рушится подобно песчаному замку — на глазах, мигом, погребая под вершинами башен тронный зал — сосредоточение сути.       Чувство, словно разряды молний корневой системой расползаются — от спины и до кончиков пальцев, что невольно вздрагивают. От спины, куда блоки неровными гранями впиваются, вбиваются вглубь, рвут одежду и кожу, заставляя глубоко красно-коричневую кровь неспешно проявляться, пока ткани не восстановятся, до разума, куда осколками разбитого зеркала впиваются зеркально противоположные воспоминания: безопасность объятий и когти, что пронзают насквозь; утешающее спокойствие родных голубых глаз, появляющихся каждый раз после кошмара, и обжигающая хладом ярость в по-незнакомому серых очах. Чувство… Оно жжёт. Жжёт — Регис не уверен, каков огонь, обычный огонь, по ощущениям, но пламя Вильгефорца было именно таким — оно было искрящимся, невозможно странным и неправильным, шокирующим, заставляющим кричать, кричать позорно громко.       Это странное чувство, кое Регису едва ли доводилось испытывать за чуть менее, чем четыре с половиной столетия.       Предательство.       Спина врезается в камни, и от этого хочется взвыть — взвыть громко, так громко, что, кажется, в Боклере услышат. И Регис даже не уверен, а от самого ли удара? Иль от того ледяного взгляда?       Ледяного, словно существование без тела — пустого и ужасающего, заставляющего дрожать всем сознанием и молиться любому слушающему существу об освобождении.       Ледяного, словно ужас, что преследует его ночами. Теми ночами, когда он погружается в беспокойный сон и видит — видит блеск стали, янтарные глаза с кошачьими зрачками и кровь, видит, как плоть рвётся, кости сгорают до чёрного праха, видит, как близкая сердцу улыбка обращается гримасой агонии, а дружелюбие — в страх. Он спит и видит, как разрывает друга на куски. Он спит и видит, как его суть изворачивается от этой мысли. Он спит, и его тошнит, когда он представляет сладостный вкус мутировавшей крови.       И он, подобно сбитой птице, лежит в камнях, лежит и думает — вспоминает. Лежит и проклинает. Судьбу, Сианну и себя. И, думает он, смешное совпадение, что трое виновников и все на «с». Лютик — о, старый добрый знакомый бард Лютик! — нашёл бы в этом, пожалуй, занимательную мысль о… О чувстве юмора судьбы иль глубокую теорию о сознании…       Это было бы красиво.       Лязг, хрип и стон.       Лязг, хрип и стон.       Лязг, хрип и стон.       Меняется частота, меняется тональность, меняется… Но сей порядок несокрушим. И Регис молится, молится любому, кто услышит — Мелитэле, боги Скеллиге, Великое Солнце иль Гюнтер О’Дим, молится, чтобы ещё был шанс, крохотный, словно искра пламени, но шанс, что всё можно разрешить мирно. Шанс, что с каждым мгновением истончается до блеска дальних звёзд.       В голове гудит, словно рой мотыльков кружат, врезаясь в стены, пытаясь сбежать, глаза смыкаются, кровь… О, Пресвятые Знамёна, кровь… Тёплая, медовым потоком стекает, пахнет столь восхитительно… И он слышит, слышит как она гудит в ведьмачьем теле, питаемая эликсирами и гневом. Гудит, ревёт и струится… И так восхитительно пахнет…       Но это лишь миг.       Миг, когда Регис позволяет тяжести камней придавить себя, возвращающегося к человеческому облику, скрывая от мира, полного неподъёмных ответственностей и повинностей.       И теперь их станет на одну больше.       Он слышит шаги совсем близко, так близко, как не смеет подпускать весь мир.       Но он тот, кто может прийти, может подойти, убрать камни и помочь встать. Коснуться без страха пред клыками.       И Регис падает в его руки, опирается на грудь и нетвёрдо делает шаг ближе. Стон, раздавшийся из его горла — лишь подтверждение его бессилия.       Геральт не даёт вампиру упасть, держит за плечи, руки, спину, отступает на шаг, и за ним Регис видит кровного брата — родного, знакомого до малейшей морщинки, до последней привычки. И Регис шагает.       Шагает медленно, опираясь на Ведьмака, что лишь смотрит на него обеспокоенным взглядом, да просит — остановись.       Но… Но Регис знает. Знает, что не сможет остаться меж двух огней, что сожгли Боклер. Знает, что должен принять сторону — до конца.       Он смотрит в янтарные глаза и говорит: «Ступай». Он смотрит в глаза и видит — в них таится страх. Он смотрит в глаза, и губы его едва принимают форму улыбки. Как раньше, скрывая клыки, будто Ведьмак ему не знаком вовсе, чужой.       Рука поднимается и опускается на плечо, сжимает. Оставь.       Геральт выдыхает шумно.       Звук заставляет Региса смущённо отвести взгляд, наклонив голову, точно вороны, что кружат вокруг всегда.       Регис чувствует, как его руку накрывают, сжимают, согревают.       На пятом шаге он отталкивает заботливые руки в грубых перчатках и идёт.       За глазами давит осознанием — камнем давит, что не сдвинуть простым «нельзя».       Колени, кажется, трещат, когда он немилостиво приземляется на них — падает, потому что больше не может держаться.       За спиной почти что звучит: «Регис!»       Детлафф пред ним хрипит и тянется куда-то вперёд. Что он видит?       Регис сидит на коленях, пред ним и не может сдержать дрожи, что сотрясает его, словно медальон ведьмачий, приблизившийся к магии.       Его руки, трясущиеся, словно опавшая листва на ветру, тянутся. Тянутся и сжимают — сжимают, как раньше это делали большие и крепкие руки Детлаффа. Обнимают, прижимают и лелеют.       Возвращают долг.       Регис тянется, кладёт руки на столь гладкую кожу и гладит, успокаивает. И Детлафф в его руках обмякает, словно только сейчас узнавая в нём дорогое создание. Глаза застилаются пеленою слёз.       И Регис шепчет: «Прости».       Детлафф смотрит на него, протягивает руку и…       …и утирает слезу.       В груди сердце рвётся, словно перья с птиц во время битвы слетают.       Боль.       Ни Вильгефорц, ни Сианна, ни сотня других… этих жалких… людишек… никогда не смогут причинить такую боль.       Рыдание застревает в горле вместе с чередой бессмысленных извинений.       Детлафф возвращает себе человекоподобный облик, и так решиться ещё сложнее.       Вот, даже через пелену, Регис видит, вот тут, морщинка, вот выбившаяся прядь, которая выбивается каждый раз, когда Детлафф, задумавшись, облокачивает голову на руку. Вот след от серебряного клинка. Вот старый след, вот новый. Вот голубые глаза, оттенка заледеневших по краям озер на Скеллиге. Глаза, коих Регис избегает, ибо не может вынести. Не может, потому что эти глаза смотрят на него с доверием.       С доверием, которое он предал.       В груди воют волки, руки сильнее сжимают плечи и торс Детлаффа, укладывая его на колени.       Правая рука скользит по волосам, пытаясь пригладить их назад, как обычно то делал сам Детлафф, как он позволял это делать Регису, когда они жили вместе, когда встретились в мастерской, — привычным движением. Будто так и должно быть с начала времён.       Рука Детлаффа, лежащая на щеке, размеренно стирающая слёзы, скользит на плечо, ложится аккурат на место ладони Геральта и…       И остаётся там, когда Детлафф, грустно хмыкнув, кивает.       Он готов.       Регис не готов.       Регису ещё нужна минутка, час, день, месяц, век, вечность.       Детлафф тянет его к себе за плечо, неумело поднимает вторую руку и…       …и обнимает.       Как старого друга, как любимого брата.       Обнимает, как в последний раз.       И Регис содрогается всем телом, когда новые слёзы ещё яростнее льются из глаз, и это становится ясно затуманенному разуму.       С треском лицо трансформируется, и Регис, зажмурившись, наклоняется к шее Детлаффа. Чувствует собственной шеей чужой кивок, — вот, подбородок с едва заметной щетиной чуть нажимает, ждет секунду, отодвигается, — чувствует, как руки, обнимающие его, сжимаются сильнее, и бесконтрольно сильнее сжимает в ответ свои. Клыки длины и остры. В плоть Детлаффа они вонзаются быстро и легко.       По узам прокрадывается леденящий ужас, а затем он затопляет всё.       И Регис застывает.       Клыки вонзены, кровь струится.       И только сейчас до него доходит, что эта кровь отдана добровольно.       Его тошнит.       Живот сворачивается в тугой узел и пытается сжаться ещё сильнее.       К губам скатываются солённые капли и мешаются со столь желанным соком жизни, и Регис невольно сжимает челюсти плотнее — Детлафф воет тихой песнею в узах тех, что сковывают их.       И Регис чувствует — чувствует биение испуга и резкие вдохи в груди рядом. И внутри сердце его борется, словно ведьмак с грифонами, со своим звериным «я», жаждущим утолить вечную жажду, да разумом, что кричат: «Заверши начатое!»       В горло льётся медовою рекою кровь, что пьянит сильнее Сангреаля. Льётся, стекается, греет и восстанавливает. Регис чувствует, как возвращается его облик былой — помлаже чутка да повыше. Не сиюминутно, нет, но возвращается, словно старые воспоминания, словно песчинки в антикварных часах. И чувство такое, словно под зубами разгорелось новое солнце. И…       Регис не может — не хочет — отрицать, что под клыками его действительно солнце — солнце, что спасло его, что грело его, что опекало его.       Под зубами его солнце, что гаснет.       Гаснет стремительно и безвозвратно.       Слёзы неудержимою рекою струятся, словно сожаления дней минувших, и… И Регис трусливо отступает, смотрит вниз… И внизу видит всё тот же образ собрата. Бледный, широкоплечий, темноволосый. Очаровательный.       Недвижный, словно спящий.       Когтистый палец скользит по шёлку кожи, поглаживая щёку, как делал это сотни раз годы назад. Ещё мгновение, и могло бы показаться, что Детлафф сейчас откроет глаза, сонно и по-кошачьи недовольно зевнёт, прислонится к прикосновению и попросит что-нибудь рассказать. Что захочешь, — говорил он, — мне нравится твой голос.       Регис проводит пальцем по щеке Детлаффа, отмеряя дыханием срок.       Он не издаёт ни звука, лишь смотрит вниз, вспоминая все те разы, когда ситуация была слишком схожа, а обстоятельства столь противоположны.       Он смотрит вниз, вспоминая былое.       Он смотрит вниз, думая «а что, если…»       Он смотрит вниз, когда знакомая тяжесть чужой руки ложится на плечо.       Теперь он чувствует аромат масла, эликсира, пота и мутировавшей крови. Аромат смерти.       И слышит глас Вестника Её:       — Регис…       Геральт опускается рядом, настолько рядом, что они соприкасаются от колен до плеч. И… в какой-то степени Регису стыдно признать, но прикосновения охотника на чудовищ, того, что приблизился к понятию «убить высшего вампира», — родного и любимого Регисом, — настолько близко, насколько возможно, дарят лёгкое течение утешения в бурлящей реке сожаления, ярости и обиды Региса.       Рука ведьмака, тёплая и липкая от крови, пропадает с плеча на ту ужасающе долгую минуту, за кою Регис успевает испугаться. Испугаться холода одиночества, в коем его бросили. Но рука возвращается — неуверенно ложится на спину.       Этого достаточно, чтобы Регис прильнул к ведьмаку, не скрывая ни слёз, ни дрожи, ни чувств.       Геральт поймёт. Геральт утешит.       Верно ведь..?       Регис прижимается к груди ведьмака, утыкается носом в горло. Что угодно, лишь бы не видеть образ Детлаффа.       Регис не знает, сколько времени прошло, но чувствует, как руки Геральта обвивают его тело. Неловко, нерешительно, но обнимают и прижимают к себе. Левая рука покоится на локте, мягко потирая круги, правая скользит по лопатке: от спины к плечу, от плеча к шее, чуть сжимает, опускает вдоль позвоночника и обратно к плечу. Регис благодарно закрывает глаза и выдыхает, кажется, слишком шумно — ещё немного и драгоценный миг разрушится. Однако после этого появляется семя некого чувства смирения. Малое и тонкое, но появляется. Носом, плотнее прижимающимся к горлу ведьмака, Регис чувствует, как Геральт сглатывает. Слова звучат хрипло.       — Это закончилось?       Регис на мгновение дольше вдыхает, пытаясь не разрушится на части, и качает головой.       — Мы можем..?       — Нет, — едва выговаривает Регис, открывая глаза, — я должен это сделать.       Он мгновение собирается с духом и в следующее разворачивается в объятиях друга и вновь наклоняется.       Красным туманом суть вампирья обвивается вокруг Региса, обвивает, словно удав. И, словно удав, душит — сжимается и проникает под кожу.       Регис чувствует, как руки друга беспокойно подрагивают в желании отогнать угрозу.       Тело Детлаффа, словно лёд, тает, не оставляя ни следа.

***

      В Мер-Лашез Регис попадает, не осознавая того.       Вот он в объятиях друга плачет, скользит окровавленными руками по крови на предплечьях истерзанной брони, шепчет извинения и оправдания.       Вот он ступает на подкашивающихся ногах, вот Геральт гладит его по волосам и спине, вот Геральт поднимает и удерживает его от падения.       Вот Регис, спотыкаясь, обращается туманом только для того, чтобы через несколько секунд упасть на землю.       И снова, и снова, и снова… И снова.       Пока Геральт не хватает его за руку, говорит что-то с угрожающим видом, — но глаза его всё ещё блестят тревогой и беспокойством, только его глаза Регис и может видеть, — и тащит за собой, не давая ни сказать и слова, ни накрениться случайно.       Нос Региса вновь жмётся к горлу ведьмака, чувствует, как тот тяжко вдыхает, чувствует дуновение крови и адреналина, киновари и волкобоя, чемерицы и нострикса, и, кажется, это единственное, что удерживает Региса в относительном рассудке.       Во́роны оглушительно приветствуют криком и взмахами крыльев, дверь склепа открывается шумно — скрипит и стонет под ногою ведьмака, бьётся о стену.       В разум пробивается запах трав, — много корицы, анис, грибы-шибальцы, вороний глаз, аренария, крушина, шалфей, мирт, мандрагора, — и убежища. Безопасности, уединения, защиты, спокойствия.       Его ведут к скудному спальному месту, садят. С плеча исчезает тяжесть ремня сумки.       Садят и заставляют посмотреть в глаза — руки мёртвой хваткой держат голову. Держат, но не причиняют вреда.       Регис невидящим взглядом смотрит на кошачьи глаза напротив, тоскливо урчит, будто кот, когда теряет тепло чужого тела, руками отчаянно и вяло хватается за кисти чужих рук. И, кажется, молит: не уходи!       Он смотрит, как Геральт вздыхает, чувствует, как поправляет хватку на лице, — но не сбрасывает вампирьи руки, — и говорит.       Говорит что-то, чего Регис не может разобрать.       Вздыхает.       Региса прижимают к плечу, гладят по волосам и шепчут на ухо. Кажется, слова утешения.       Руки Региса неуверенно скользят от кистей Геральта до плеч, а после обвиваются вокруг спины, не давая уйти.       Многим позже, когда глаза уже смыкаются от тяжести дня, он чувствует, как его чуть толкают, — но из рук не выпускают, — чуть двигают, заставляя лечь.       И отпускают.       Когтистые руки хватаются, кажется, царапая металл брони, и Регис постыдно скулит.       — Регис, — слышится голос, — я сейчас вернусь.       Ещё одно поскуливание.       — Ре-еги-и-и-ис, всего на минутку. Пожалуйста.       Под волею чужой Регис разжимает руки, ещё раз тихо и длинно скулит, сворачиваясь клубком, стараясь сохранить то тепло, что у него осталось.       — Дыши.       Чуть позже он едва ли ощущает прикосновения, но радостно обвивает тело приблизившееся руками и ногами, кладёт голову на плечо, прижимаясь как можно ближе, когда узнаёт запах пота, немного нострикса, лёгкий оттенок корицы, царившей во всём склепе, быстро оседающей на коже гостей.       Слышится смешок, заглушённый волосами самого Региса, отчего тот тихо мурлычет — то ли от удовольствия, то ли от обиды.       — Ш-ш-ш, — напевает голос. И замедленное сердцебиение вторит эту успокаивающую песнь.       Так засыпать проще.