За тобой следом

Ритуал был необходим. Как бы сильно Элу не хотелось его проводить, ритуал был необходим. Потому что может быть мечта о свободе и звучит бредово, но всё же она была достижима. Нужно было только переступить через себя, через последнее, что у Эла ещё было – чувство собственного достоинства. Но зато, где-то там, в одной стране, состоящей из штатов, даже фамильяры, получившие свободу, могут найти работу, стать полноценной ячейкой общества. Разве это не рай? Разве это не доказывает, что мечта эта на самом деле не пустая и не бесполезная? Конечно, знать наверняка, что там, далеко за океаном, у него всё получится, Эл не может, но ему это и не нужно, ему нужно просто верить хоть во что-то. Пусть и в такое абстрактное. Ритуал всё же кажется страшным и неприятным, мерзким. Кроме того были сомнения, хватит ли у Вовы магического умения для проведения ритуала. За месяц совместной жизни Эл уже понял, что Вова толком не умел пользоваться своей силой. Как-то, у них в доме отключили горячую воду, и на просьбу Эла подогреть ему ванную Вова удивлённо промолвил: — Так это надо кастрюлей греть или обогреватель покупать. — Ты же маг? – изумился Эл. — Примени обычное подогревающее заклинание, ему учат лет в восемь. — Ну а меня в восемь лет не учили, так что сейчас поставлю тебе кастрюлю, и придется обливаться, греть тебе на ванну я не буду. — Кто тебе вообще решил доверить фамильяра, – проворчал Эл, недовольно сливая холодную воду в ванной. — Ты хоть что-нибудь умеешь? — Умею гасить свет и левитировать лёгкие предметы, а теперь помолчи, иначе я тебе греть вообще ничего не буду. "Ну и пожалуйста", – подумал про себя Эл, а сам понял, что если когда-нибудь им придётся проводить ритуал, Вову всему придётся учить с нуля, как маленького ребёнка. Но Вова был добрым. А иногда, это было важнее умения колдовать. В тот день Эл всё же попытался выкинуть мысли о ритуале. Он же не настолько гордый, может и потерпеть: пожить с человеком под одной крышей чуть дольше, чем предполагалось. Эл не только гордый и умный, но ещё и любит проверять границы дозволенного, когда чувствует себя комфортно. За эти недели он понял, что Вова любит рано вставать, любит, когда дома чисто, неохотно отдает кому-либо свои личные вещи, особенно одежду. И может из-за того, что Эл подозревает Вову во лжи (нельзя быть таким добрым и идеальным) или из-за того, что Гусейнов не умеет ценить спокойствие, но Эл начинает вести себя как скотина. Он перестает убирать и мыть посуду, он раскидывает одежду, забывает выключать свет в ванной, не убирает постель и иногда спит на белоснежных простынях будучи собакой, он хамит Вове, смеётся над его. Эл будто всем своим видом кричит: "Ну же, ударь меня, я ведь плохо себя виду, покажи себя настоящего!" Но Вова на его провокации не реагирует. Молча моет посуду, выключает свет, собирает с пола мятую одежду, пылесосит пастельное бельё, а на обидные слова лишь пожимает плечами. Элу стыдно. Стыдно, потому что тяжело не видеть подвоха, тяжело доверять, тяжело извиняться. И он не придумывает ничего лучше, чем каждый вечер, обратившись овчаркой, проскальзывать в вовину спальню, ложится у его ног и тихонько скулить. "Прости меня, я такой дурак" – говорят грустные собачье глаза. "Я знаю" – отвечают глаза человека.

***

Вова уверен, что для решения всех проблем с Элом, ему просто необходимо чуть больше терпения. Возможно, до их встречи, Эльдара никто никогда не любил, никто никогда не относился к нему с уважением, как к равному, поэтому он и реагирует так странно на проявление заботы, поэтому не может доверять человеку. Эл, словно дикий зверёк, интересовался всеми вещами, которые до этого ему были неизвестны, поэтому довольно быстро их общей темой для разговоров стал стендап клуб. Элу были интересны не сколько шутки, механизм их написания и подачи, а само устройство бизнеса, правильное планирование мероприятий клуба, выигрышная организация помещения. И Вова был не против делиться с ним всеми своими знаниями или же опытом других людей. Эл схватывал на лету. Уже скоро он стал давать Вове правильные советы, и дела с открытием пошли в гору, дата перестала быть слишком заоблачной, а вероятность успеха только повышалась. Эл особенно смог помочь им с рекламой. К счастью, некоторые выпускники Дома, его товарищи с детства, сейчас вместе со своими хозяевами работали на телевидении, и Элу удалось договориться с ними о небольшой пиар компании клуба. Некоторым комикам канал даже разрешил выступить на открытии. Вова не мог ни восхищаться умом и талантом Эла со всеми находить общий язык. Конечно, Бухаров знал, что образование в Домах фамильярам дают хорошее, ведь само обладание таким великим существом – дело недешевое, позволить его могут только очень состоятельные люди. (За исключением таких субъектов, как Эл, конечно, которых продают за пол цены). Фамильяры должны соответствовать своим хозяевам, а в некоторых аспектах быть даже лучше их. Эл честно признался Вове, что знает пять языков, на что Бухаров скромно выдал: "Ну я учил английский. Давно, в школе". Но тем ни менее, не смотря на знания, подходящие скорее для университетов или диссертаций, Эльдар обладал и житейским умом, которым, во многом, был обделён его хозяин. Эл коммуникабельный, и это прекрасно, Вова таким своим фамильяром, открытым и спокойным, восхищается ещё больше. Сам он так не умеет, люди для него – загадки, которые чаще всего он не в силах разгадать. Они с Элом без шуток два кусочка пазла, идеально подходящих друг другу. Без Эла Вова уже не представляет свою жизнь, тот заполнил её всю, да так, что не вздохнуть. Бухаров сам не замечает, как его клуб становится их клубом, его мечты о стендап карьере – их мечтами. У Эла горят глаза, он новые знания впитывает словно губка воду, с большой улыбкой ныряет в работу. Он светится, как самая новая лампочка, и Вове самому хочется сиять. Медленно, но их хрупкий мостик доверия укрепляется, Эл начинает ценить мнение Бухарова, но всё так же перед ними стоит одна единственная проблема – Эл хочет быть свободным.

***

— Слушай, – как-то за ужином интересуется Вова, — а почему ты не часто обращаешься в овчарку? Это больно? — Терпимо, – качает головой Эл. — Дело скорее в неудобстве, ну знаешь, одежда рвётся и всё такое. — Точно. А как работает разум? Ты всё понимаешь? — Конечно, могу анализировать, думать. Просто зрение, слух, обоняние развиты сильнее, иногда инстинкты могут немного заглушать разум, но в очень редких случаях. Чаще всего мы понятливые. — Вау, вы как домашние питомцы, только в разы круче, – улыбается Вова. — Тебе нравится, когда тебя тискают? — Не знаю, – задумчиво и как-то грустно тянет Эл. — Не припомню, чтобы меня гладили или чесали хотя бы раз. — Если хочешь, я могу гладить и чесать тебя за ушком хоть каждый день. Эл отворачивается к окну и бормочет совсем еле слышное: "Ладно". Вова мягко гладит его по руке и с удивлением замечает, что Эл больше не убирает её после прикосновений. Это хорошо, очень хорошо, и значит, что они точно на правильном пути. За окном мягко тлеет вечерняя заря, чуть розовеют покатые крыши домов столицы, по улицам носятся машины, издалека доносятся звуки скрипки, людские голоса и мяуканье кошек. Город живёт, дышит, гудит, как старый поровоз. И всё движение, весь хаос жизни будто не проникает сюда, в эту маленькую, залитую розово-огненным закатом, кухню. Они сидят друг напротив друга, двое молодых мужчин, смотрят в чужие глаза, и каждый из них видит там что-то особенное, что-то нужное. Их тела напряжены до предела, в комнате, в воздухе, под потолком и на полу летает магия, золотистыми и голубыми всполохами переливаясь на солнце, фамильяр и человек смотрят друг на друга и не знают, что сказать, но сказать что-то всё-таки нужно, просто необходимо. Словно гром разрывает тишину мягкое вовино: "Давай проведём ритуал". Фамильяр хмурится, достаёт из мятой пачки сигарету и задумчиво кивает. — Давай.

***

То, что Эл стесняется своего тела, Вова заметил ещё в первые дни их совместного житья. Как-то Вова по привычке зашёл в ванную почистить зубы, когда там купался Эл, за что в итоге получил баночкой шампуня по лбу и целый набор отборных ругательств вслед, но всё равно он успел увидеть несколько глубоких, уже начавших тускнеть, шрамов на чересчур бледной коже. Причём шрамы были не от ожогов, а от порезов или очень крупных рваных ран. Выглядело жутко. Как минимум, потому что ими была усеяна почти вся спина. И наверняка, они всё ещё болели. Эл сделал вид, что ничего не произошло, что Вова ничего лишнего не видел, поэтому шрамы они так и не обсуждали. Но чем сильнее у обоих крепло желание провести ритуал, тем отчётливее Вова понимал, что ему хочется ещё раз их увидеть, спросить, не больно от Элу, расспросить, откуда же они взялись. Хотя на самом деле Бухаров понимал, откуда растут ноги. Его отец в свои времена был не последним человеком в элитных клубах, куда могли вступать только маги. И иногда, когда он возвращался изрядно пьяным, он развлекал сына "внутряками". Детство Вовы пришлось на большое количество изменений в законодательстве в разделах, просвещенных фамильярам. Теперь нельзя было покупать фамильяров, не достигших совершеннолетия; нельзя было наносить им физические увечья, за исключением клеймения, которое никто упразднять не собирался; нельзя было выкупать фамильяров для секс работы и других нелегальных занятий. Отец и его товарищи тогда особо возмущались появлением права у фамильяров подать в суд на хозяев, если те применяли к ним физическое или сексуальное насилие. Потому что на самом деле никто из магической элиты не считал фамильяров людьми. Домашними зверьками, игрушками, вещами, но не людьми. Именно тогда Вова узнал, какие на самом деле монстры занимают ведущие посты в их государстве. Ему было противно слушать пьяные россказни про пытки, насилие, убийства по сути таких же, ничем не отличающихся от них самих, людей. Женщин и мужчин, которые не сделали никому ничего плохого. Но при этом раньше, по закону, их могли убивать, истязать, калечить и выбрасывать на улицу по ненадобности. Неудивительно, что даже Эла, который достиг совершеннолетия уже во времена "оттепели" били и награждали шрамами. На бумаге это было запрещено, но кто знает, что происходит за высокими стенами богатых особняков, какие крики слышны в подвалах, чья кровь проливается на холодный бетон, чьи изуродованные трупы выносятся на задний двор и покоятся под кустами жасмина? Вова был рад, что отец бросил их с мамой, потому что если бы тот посмел остаться с ними ещё хотя бы чуть-чуть, Вова не выдержал и напал бы на него, избил, как отец избивал их собственных фамильяров из раза в раз, а потом бы выволок на улицу. По ночам Вова плакал и корил себя, что тогда, в детстве и юности, не нашёл в себе сил помочь всем тем бедным девушкам-фамильярам, которых покупал отец, этим испуганным невинным созданиям, которые только-только увидели мир, и к которым так ужасно отнеслись. На его руках тоже была эта кровь, и он не собирался отмывать её. Просто сейчас его задача была защитить хотя бы Эла от этого гнусного, прогнившего до корней, мира.

***

— Ты же знаешь, что для ритуала нужны какие-нибудь два магических артефакта? – придирчиво рассматривая гостиную на предмет полезных вещичек, заметил Эл. — Ну знаешь, лучше всего кольца, подвески или браслеты, вроде тех, что выдают в Домах, – он указал на свой тонкий металлический браслет. — На нём ведь не только мой номер в реестре выгравирован, но и заключена небольшая часть чужой магии, чтобы нам в отсутствии хозяина не было так сильно больно. Можно тратить эту магию из браслета, устанавливать с ней некрепкую, но всё-таки связь, а потом просить в Доме пополнить запас. Браслет ведь спасает одиночкам жизнь. Для полноценного ритуала тоже нужны артефакты, чтобы моя магия всегда была с тобой, а твоя – со мной. Вдруг мы откажемся слишком далеко друг от друга, и связь не будет работать? — Я тебя понял, – задумчиво кивнул Вова. — Кажется, у моей матери остались какие-то артефакты отца. Тот проводил ритуалы с каждой из своих фамильярок, но после смерти последних он переставал носить эти предметы. — Если будет такая возможность, то забери наиболее древний предмет. Они лучше держат магию и впитывают её сильнее, чем совсем юные артефакты. — Я ещё хотел спросить кое-что про ваши номерные браслеты, – внимательно смотря в голубые глаза, проговорил Вова. — Что делают фамильяры, выбравшие свободу? Как они пополняют запас магии в браслете? Эл улыбнулся уголками губ. — Никак. Это можно сделать только в Доме, но нам запрещено переступать его порог после обретения свободы. — Значит они вынуждены терпеть боль? Ведь им некуда тратить магию. — Всё верно, именно поэтому фамильяры редко выбирают свободу, а предпочитают жить с хозяином. — И ты не боишься? — Я не тратил ни капли магии из браслета, думаю, Вов, я привык терпеть эту боль. Бухаров старого посмотрел на Гусейнова, но промолчал. На следующий день он доехал до матери и забрал оттуда пару самых старых колец, которые для ритуалов использовал его отец. Кольца были толстые, серебряные, одно обычное, а другое с гравировкой в виде языков пламени. Вова хорошо помнил эти кольца. Сколько раз одно из них, "огненное", касалось его лица: щёк, лба, носа. Отец часто в порыве ярости бил его тыльной стороной ладони с этим кольцом, так что даже оставались небольшие шрамы, которые уже, однако, давно пропали. Было странно смотреть на кольцо, принёсшее столько боли в детстве, и понимать, что совсем скоро оно будет находиться уже на его руке, а не на руке отца. Ещё более странно было понимать, что никогда больше это кольцо не коснётся его лица, никогда больше не принесёт боли, потому что не было больше отца, был он сам, взрослый маг, который завел себе фамильяра, словно настоящий аристократ. Он вырос, сейчас он понимал это как никогда сильно.

***

Ритуал решили проводить ночью. От Эла было всего одно условие: бутылка хорошего красного французского вина. "Понимаешь, у меня был секс с магом, но это было по любви, а сейчас это другое". Вове хотелось спросить, что именно – другое, но он конечно же этого не делает и не интересуется магом, с которым у Эльдара была любовь. Это ведь не его дело, если Эл захочет, он сам об этом расскажет. Конечно, Вова волнуется. Только на разучивание нужных заклинаний он потратил две недели. Одно – чтобы образовать связь, другое – чтобы заключить магию в кольца. И ничего интимнее, чем заклинания для ритуала, Бухаров ещё в своей жизни не видел. Слова, используемые для них, подходили скорее для признаний в великой любви до гроба, чем для хозяина и фамильяра. Элу тоже было нелегко. Конечно, он в жопу ебал любые правила, но тут, чтобы заклятия сработали, нужно было быть полностью обнаженными в момент соития, а значит, шрамы было не спрятать. Элу не хотелось потом говорить о них, и он очень надеялся, что Вова это тоже поймёт. Потому что одно дело, когда эти шрамы были нанесены кем-то посторонним, а другое – самым близким человеком. До сих пор было ужасно больно и отвратительно, пусть скоро должно было пройти полгода с тех событий. К полуночи Эл пьян, но не настолько, чтобы не отдавать отчёта своим действием, он находится в приятном состоянии лёгкости, которое помогает справиться с нервозностью и страхом, чтобы не трястись как осиновый лист. Вова не выпивает ни бокала – боится, что позабудет все сложные слова заклинаний. Он закрывает глаза, с трудом пытается настроиться, взять себя в руки. — Вова, – Эл мягко улыбается. — Тебе нужно перестать бояться магии, сейчас ты никому не причинишь боли. Всё будет нормально. — Но ты ведь не знаешь, какой разрушительной силой она может быть в моих руках. — Я видел, как ты управляешься с простыми заклинаниями, когда не задумываешься о том, что ты колдуешь. Я не знаю, кто в детстве внушил тебе страх и опасение перед собственной магией, но в тебе нет никакой ошибки. В тебе есть огромное количество силы, которая хочет быть использована, поэтому пожалуйста, расслабься. Того человека, который говорил тебе, что ты ничего не можешь, рядом нет, ты в безопасности. Мягкие, правильные слова Эльдара действуют словно успокоительное. Вова ощущает лёгкое покалывание по всему телу, словно впервые чувствует свою магию. Она течёт внутри и очень хочет слиться с магией фамильяра. Вова, не шепча заклинания, закрывает шторы в спальне. Он не сомневается ни секунды, волнение ушло, осталось лишь возбуждение. — Только пожалуйста, – напоследок просит Эльдар, — выключи свет. Бухаров не спрашивает зачем, он прекрасно всё понимает. Как только люстра гаснет, Эл скидывает с себя одежду и ложится на холодную постель. По правилам ритуала фамильяр всегда должен быть снизу, и ему от этого только страшнее. Вова садится рядом, в темноте с трудом можно разглядеть выражение его лица. — Ты точно хочешь этого? – напоследок спрашивает Бухаров. — Боже, если ты будешь тянуть с этим, я трахну тебя самостоятельно, и мне будет абсолютно похуй на все правила ритуала, – шипит Эл. Больше Вова ничего не спрашивает. Он осторожно касается чужих бёдер, изучает мягкую кожу, намеренно избегая части торса, затронутой шрамами. Он не хочет, чтобы Элу было некомфортно. Эльдар тяжело дышит, тянется за прикосновениями, его кожа горячая, как огонь, но сейчас Вова не боится обжечься. Чужие губы мягкие и податливые, ласкать их приятнее всего на свете. Глаза горят голубым пламенем, возбуждение в них видно даже в темноте. И вот, когда Эл наконец кладёт руку на чужой пах и помогает Вове начать правильно двигаться, на того лавиной сваливается миллион самых разных ощущений. Он тонет в них, его ведёт, словно под сильными наркотиками, словно ему за секунду открыли все тайны Вселенной, – то соединяются их магии. Вову накрывает – он забывает даже своё чёртово имя. А на Эла наваливается столько приятной прохлады, что он наконец-то может дышать. Сейчас ему до мелких звёздочек в глазах охуенно и очень-очень спокойно.