Секретарь

Алл сидел на кровати и бегал глазами, ничего не понимая. "Это он меня табуреткой ударил... - недовольно фыркнул юноша. - А что он тут делает?" "За Офелией решил приударить и про брата моего докладывает, но сейчас тебя это не должно волновать". - Мартиниус снова лёг рядом с Аллом. Мартиниус продолжил ласкать юношу. Он гладил своими тонкими пальцами каждый сантиметр его тела, нежно касался его губами. Мартиниус отдавался ему весь. без остатка. И не было и следа грубости, жестокости, холодной расчётливости. Мартиниус чувствовал тепло, исходившее от тела юноши, видел как блестят его глаза и хотел, чтобы это длилось бесконечно. Он думал одновременно и ни о чём, и обо всём. Мартиниус обращался с Аллом, будто тот был из хрусталя и мягкого шёлка одновременно. Если бы он умел исцелять, то исцелил бы все эти раны и синяки. Если бы он умел превращать людей в фотографии, то сохранил бы улыбку этого юноши. Так редко Алл улыбался, и Мартиниус чувствовал огромную вину, что не может это исправить и с новой страстью бросался на Алла, прижимая его к себе, покрывая поцелуями, но, не забывая о его хрупкости. Лишь одна мысль омрачала происходящее. Мартиниус вспомнил, что он так отдавался кому-то только один раз в жизни, когда он способствовал появлению на свет Ириды. Но тогда всё было совсем по-другому. И она была совсем другая. Совсем не красивая, с ввалившимися глазами, костлявыми руками, с трудом цеплявшаяся за жизнь. И именно ей Мартиниус тогда сказал, что красиво тело или нет, это не имеет значения. И именно она считала, что всё бессмысленно, ведь все умрут и с этим ничего не поделать. И как же глупо он пытался её тогда утешить, сказав, что дети - это продолжение жизни. Мартиниус не был сам уверен в том. что говорил, а она отчаянно загорелась этой идеей, ухватившись за неё как за последнюю соломинку. Сделал ли он всё, что мог? Нет, он оставил её тонуть, тонуть в прямом и переносном смысле. И теперь... Мартиниус второй раз за этот долгий день заплакал. Заплакал отчаянно, навзрыд, понимая, что ничего уже не исправить. "Г-господин... почему Вы плачете? Что случилось? - Алл вздрогнул от неожиданности, ведь всего мгновение назад он ласкал его. - Господин..." Дрожащими, бледными и холодными руками, он стал нежно вытереть слезы с щек Мартиниуса: "Сейчас же все хорошо... скажите, что Вас тревожит?" Но Мартиниус не отвечал. Этот участливый голос, это беспокойство, бледная кожа, круги под глазами, белые волосы... Мартиниус отстранился, закрыл лицо руками, чтобы не видеть это лицо. Чтобы забыть бледное усталое решительное лицо той, что у него на глазах сбросилась с моста. Это лицо словно фотография застыло у него в голове, загородив собой всё остальное. Она тогда ещё улыбнулась ему последний раз и так, с улыбкой на лице бросилась вниз. А он стоял, держа на руках розовый свёрток с маленькой девочкой, только начинающей жить. А ведь и сам Мартиниус приносит людям столько горя и страданий. Ведь тех, кого он убил, тоже кто-то ждал, любил, не мог жить без них... Мартиниус вскочил, оттолкнул Алла и быстро стал рыться в карманах своего плаща. И вот она нашёл то, что искал. Трясущейся рукой Мартиниус взял пистолет, взвёл курок, лишь одна секунда и всего этого не будет. "Господин, стойте! - Алл подбежал к Мартиниусу и быстро убрал пистолет с виска и пуля улетела в окно, с треском разбив его. - Господин, не надо!" Алл с силой держал руку мужчины, даже представить было нельзя что в столь тонкие руки могут держать так крепко. Руки юноши дрожали, но он не отпускал его. "Не надо... Мартиниус, не надо..." - впервые он назвал его по имени. "Пусти! - заорал Мартиниус, пытаясь стряхнуть Алла, но не тут-то было. - Пусти! Ты сам же... сам же... пытался! А мне что, нельзя?! Я кто по-твоему? Всемогущий Бог, Повелитель, Господин?! Нет! Я обычный человек! Слышишь?! И не тебе мне советовать, суецидник чёртов! На себя посмотри! В кого ты себя превратил! А тебе ведь ещё жить, да жить! И ей бы ещё жить да жить! И куда вас чёрт тянет! Пусти, сучё***!" "Не отпущу! - с глаз Алла потекли слезы. - Не отпущу! Если вы умрёте, я умру тоже, может вас это остановит?!" Руки парня тряслись ещё сильнее: "Простите... простите... простите..." И тут открылась незапертая дверь. На пороге стояла Ирида. Всегда холодные и отчуждённые глаза её были полны слёз, обычно болтливый Елисей притих у неё на руках. "Папа..." – всё, что она смогла сказать. Мартиниус замер на месте и, обессилев, сел прямо на пол. "Что же я наделал". - пробормотал он. "Не делайте ничего, господин... - парень шмыгнул носиком, сев к нему. - У Вас есть люди, которые дорожат вами, не оставляйте нас... пожалуйста..." На пороге, откуда не возьмись, появилась Офелия: "Что у вас стряслось? Весь дом перебудили!" За несколько секунд бабушка успела вытереть слёзы Ириде, отобрать пистолет у Мартиниуса и выгнать вон любопытного Елисея. "Немедленно спать! Вот же учудили! Стекло разбили, ребёнка до слёз довели, а ну марш в постель, завтра я с вами поговорю!" - и Офелия вышла, уведя с собой заплаканную Ириду.