Поднимем Же Занавес Наших Страданий

Сквозь сон без сновидений просачивается металлический запах крови. Приятный. До того приятный, что хочется потереться щекой о его источник. Не потому, что Фриск — кровожадная маньячка, а именно потому, что это его запах. Он въелся в шерсть жилетки, пропитал воротник рубашки, смешался с чем-то холодным и затхлым, будто стоячий аромат формалина в морге. Для Фриск же он плотно ассоциируется с уютом, вровень с запечëной курицей или треском дров в камине. Да, странное сочетание, но не вам еë судить.

Уютно. Безопасно. И так не хочется просыпаться...

Где-то на границе сна и яви она чувствует, как её пальцы сами собой сжимают край его жилетки. Тëпленько и мягонько. Дыхание становится глубже, впитывая в себя его воздух.

— Фриск. Мурлыкающий голос у уха вынудил тяжело вздохнуть и нехотя приоткрыть один глаз. Голова всë ещё покоилась у Чары на плече. Фриск с интересом подмечает: там, где кость переходит в сустав, есть небольшая впадина, и её голова легла туда так идеально, будто этот вырез был сделан специально для неё. — Вставай давай. Нам пора.

Только теперь она понимает, что мерный стук колëс давно затих. Приехали.

Фриск не слушается и вставать не спешит: поднимает мутные ото сна жëлтые глаза. Моргают лампочки поезда, сильнее обычного оттеняя каждую линию женоподобного лица — а то белее погребального савана, такое красивое, будто бы фарфоровое. На секунду ей кажется, будто в пустых чëрных глазах ей померещилось собственное отражение, но вглядеться девушка не успела. Чара сощурился, бескровные губы его растянулись в улыбке. — Что такое? — Сущность склонила голову набок. По привычке облизнула поблëскивающие в приглушëнном освещении вагона клыки. Фриск медленно покачала головой. — Ничего. Она хочет прикоснуться к его лицу. Провести пальцами по этой белой коже, под которой вместо крови течёт чёрная смола. Хочет узнать, дрогнет ли он, если она дотронется до уголка губ — туда, где прячется эта вечная хитрая усмешка.

Вот бы поцеловать его прямо сейчас.

Вдох. Запах крови становится сильнее, потому что он наклонился ближе. Или это у неё в лёгких закончился воздух?

А может, послать всë Закулисье на четыре стороны? Может, Фриск не хочет никуда идти. Хочет остаться здесь, растворяясь в этих бездонных омутах до бесконечности. Стать частью его запаха, его голоса, его мыслей. Чтобы её клетки перемешались с его, а лёгкие навсегда запомнили этот едкий металлический привкус.

Но она не двигается, и Чара поднимается первым. К великому сожалению.

— Давай-давай, просыпайся, — Он расслабленно потянулся, хрустя затëкшей поясницей. Как раз в этот момент двери поезда приглашающе раздвинулись. Делать нечего. Идти — так идти...

***

Как же она скучала по родному гудению люминесцентных ламп. Вот оно — простое человеческое счастье! Ха-ха, ха-ха... Хах.

Стараясь не обращать особого внимания на то, что Робиния куда-то подевалась, Фриск безразлично глядела по сторонам. Одинаковые светло-серые коридоры сильно напоминали нулевой уровень, однако Чара важно поправил: этот, мол, сто восемьдесят восьмой. — Или же Двор с окнами, — Всплеснула руками ходячая энциклопедия — Название дурацкое, зато говорящее. Что верно, то верно: окна проходили по стенам ровными рядочками строго по одной стороне и выходили — логично — на скупой внутренний двор с газоном, испещрëнный ассиметричными дорожками. Прямо-таки кошмар перфекциониста. Время от времени откуда-то доносилась музыка магнитофона. Какая-то знакомая попса, но при попытке различить слова в висок стреляло, поэтому Фриск предпочла оставить эту идею. Ей почему-то стало некомфортно — светлые стены напомнили больничные палаты. Сама того не ведая, девушка ускорила шаг, поравнявшись с бесстрастным спутником. Сначала Фриск просто шла рядом, то и дело мельком на того поглядывая. Затем, осмелев, она осторожно коснулась его руки и переплела их пальцы. Холодная ладонь сущности чуть сжала еë в ответ, погладила большим пальцем покрасневшую костяшку, которую Фриск непонятно когда успела ободрать. Девушка прижалась к его руке, носом ткнулась в плечо и позволила себе прикрыть глаза на короткое мгновение. Чара не возражал, не торопил, да и впринципе ничего не говорил — то ли с пониманием отнëсся, то ли колкостей не нашëл. Она так и не поняла, да и не хотела. Пускай вообще не говорит ничего, а то снова момент испортит. — Ну чего ты? — У Чары умильно дëрнулся уголок губ — Как пиявка прицепилась.

Ну вот, о чëм она и говорила.

Фриск мгновенно отпрянула, демонстративно вытерев руки о свой свитер. Парень закатил пустые глаза и, не дожидаясь реакции собеседницы, одной рукой притянул еë к себе за талию. Щëку щекотнули кончики рыжих волос. — Ладно-ладно, не пиявка, — Он двинулся дальше, чуть сжимая девичий бок — Чего обижаться-то сразу...

***

Когда у Фриск уже в глазах стало кружиться от обилия одних и тех же коридоров, было принято решение устроить привал.

Чуть тëплая бутилированная вода из рюкзака смочила горло, оставив во рту странный горьковатый привкус. Вода вроде нормальная — может, рецепторы помутились? Лампа тут, по всей видимости, перегорела, так что в комнатку закрадывался довольно тусклый свет из коридора. На фоне общей пустынности уровня сильно выделялся один единственный офисный стул, на котором деловито развалился Чара и теперь бездумно сверлил взглядом потолок. Прислонившись к стене, Фриск вновь обратила внимание на бутылочку воды. Всматривалась она в неë так долго, что та будто начала вглядываться в девушку в ответ.

Всë-таки подозрительно, что галлюцинация девочки в грязном платьице так долго не появлялась. Ни слуху, ни духу... Может, замыслила что-то? А галлюцинации так умеют? А может, она и не галлюцинация? А может...

— А может, всë-таки на самом деле Закулисье — это попытка мозга уйти в эскапизм? — Поделилась вслух Фриск, опустившись на пол, где лежал любимый рюкзачок. Положила туда бутылку, а сама как-то неосознанно потянулась за ножом. Заляпанное чëрной кровью после разделки трупа лезвие почему-то приковывало. Палец коснулся острого края — Придуманную реальность, где умирающее сознание пытается отсрочить свою неизбежную кончину, отчаянно цепляясь за жизнь. Но ради чего оно так борется? В чëм вообще смысл нашего существования? — Ты там на Ностальгии Ницше начиталась или что? — Больше никогда рот не открою. Чара хмыкнул и всë же оторвался от своего невообразимо занимательного занятия, встав со стула. — Ну ты даëшь, овечка, — Должно было прозвучать с упрëком, но какой же у него ласковый и мягкий смех. Тихий, будто он боялся голос повысить, и от того такой уютный — Давай сюда нож. Фриск молча поднялась на ноги и передала ему оружие. Пальцы дрогнули, стоило ладоням соприкоснуться. По хребту прошëл разряд электрического тока: будто сама кожа стремилась остаться, сохранить эту близость, будто собственные кости изнывали от горькой разлуки. Пришлось быстро отдёрнуть руку и занять себя рюкзаком — накинула на спину, всë равно им скоро идти. Из кармана бледная ладонь достала излюбленный платок с красивым узором золотистых цветов и принялась сосредоточенно вытирать лезвие от крови. — Что это за вышивка? — Всë-таки задала девушка вопрос, который мучил еë так долго. — А, эта, — Он пожал плечами — Мама вышила, когда совсем мелким был: вот с детства везде и ношу. Очень удобная штука, между прочим. Надо же. Всего в двух слогах у Фриск внутри раскрылось столько невысказанных чувств: от раздирающей грудь болезненной нежности до забравшегося под кожу липкого страха.

Мама.

Фриск смотрела, как он сосредоточенно вытирает лезвие чуть ли не до блеска: вон, в мутном металле даже медные волосы отражаются смазанными бликами. — ... Ты такой хороший. — Произнесла девушка вдруг. Ладонь его остановилась. — Ты чего это? — Выглядел Чара скорее недоумëнным, нежели раздражëнным внезапным комплиментом — А, или ты думаешь, что я подсознательно закладываю в этот платок какие-то сакральные смыслы, потому что где-то глубоко в душе я на самом деле ранимый и очень чувствительный мальчик? Тонкие губы растянулись в хитренькой улыбочке. Закончив чистить нож, Чара невзначай шагнул к Фриск вплотную, вынудив еë прижаться к стене. Руки поставил по обе стороны от еë головы, пальцами пробежался по плечам, к спине... — Да ладно, овечка, — Мурлыкнул он, понизив голос. Послышался звук расстëгивающейся молнии: он засовывал нож в еë рюкзак, но зрительный контакт не прерывал ни на секунду — Я не настолько романтичная персона. Платок есть платок. Когда же застегнул молнию обратно, то руки убирать не спешил. Наоборот: скользнул одной по плечу к шее, коснулся лица. Играючи провëл ладонью по линии скулы и дотронулся до губ. Фриск сглотнула. — Разумеется. — Жëлтые глаза сощурились. — Ты мне не веришь? — Чара склонил голову набок.

Какие красивые у него реснички. Почему она раньше этого не замечала?

Губы сами приоткрылись, ощущая холодок прикосновений — им вторит тëплый выдох. Невольно Фриск чуть наклоняется вперëд, осторожно обхватывает подушечки пальцев губами. Прикусывает. — Не верю. — Тихо, едва-едва различимо произносит шелестящий голос. Чара не двигался. Нельзя было с уверенностью сказать, что означало выражение его лица в тот момент, но сущность будто бы окаменела. — Ну и не верь, — Наконец притворно закатил пустые глаза Чара и, резко взъерошив девушке волосы, вальяжно отошëл и двинулся в дверной проëм, даже не обернувшись — Пошли давай. А то чем дольше мы стоим так близко, тем больше мне хочется сделать эту близость горизонтальной. — Всë-таки флиртуешь ты ужасно. — Отстань!

***

Идут они уже довольно долго: по стенам тянутся пепельные тени мигающих ламп, но тишина какая-то слишком вязкая, и сердечный ритм на еë фоне почему-то вызывает стыд. Неприятное чувство. Фриск в очередной раз оглядывается — коридор пуст, совсем никого. Снова паранойя разыгралась?

Она слишком поздно понимает, что именно не так.

Из-за угла выпрыгивает долговязое жëлтое пятно. Благо, рефлексы у сущности отличные, так что в эту же секунду в тишине раздаëтся чавкающий звук рвущегося мяса и вдавленный стон. — Да твою-то мать. Повылезали гадины, — Выругался Чара, отбрасывая от себя бездыханное тело тусовщика — Я уже говорил, что ненавижу клоунов? — Говорил. — Фриск кашляет. В лëгкие заползает приторно-сладкая смесь сахарного крема и разлагающейся плоти, во рту растëкся тошнотворный привкус прогорклого жира.

Облава.

Из другого прохода валят твари с нарисованными улыбками. Пока Чара скидывает с себя одного и вспарывает глотку тесаком другому, третий набрасывается на него со спины. Как раз в этот момент кто-то хватает Фриск за рюкзак и рывком утягивает назад, за угол. Гнилостное дыхание над ухом —влажное, горячее, с привкусом чего-то давно протухшего — обжигает мочку уха мерзким шëпотом: — Ну пРиВе₸, ƙукØλка.

Внутри всë переворачивается.

Девушка пытается вырваться, со всего размаху бьëт Санса локтëм в обтянутый жëлтым костюмом торс. Тот не отпускает, хватает за шею. — А чегØ ₸ы ₸аƙая нEдРужеλюбная? — Пальцы в белых перчатках больно сдавливают горло — Ничë ₡₸рашнØгØ же не прØисхØди₸. Мы прØ₡₸Ø ₸а-а-ак пØ вам ₡Ø₡кучиλи₡ь, вØ₸ и решиλи пPигλа₡и₸ь в гØ₡₸и ещё Раз. Паника разгоняет кровь по венам. Фриск бьëт ногами, и Сансу приходится переместить руки на еë бëдра, чтоб не рыпалась. Девушка, воспользовавшись мгновением свободы, толкает его и вырывается из душных объятий.

Но не тут-то было.

Удар ржавым ломом прямо по хребту выбивает из лëгких весь воздух — Фриск падает, постанывая от боли, когда Санс хватает еë за ногу и принимается тащить в противоположном от Чары направлении.

"Не дождëшься."

Превозмогая звон в ушах, Фриск лягает ведущего вечеринок ботинком и попадает в бедро. Они сцепились, и каждый не давал другому права выбраться: пальцы впиваются в плечи, ноги скользят по залитому чем-то липким полу. Фриск пытается добраться до его лица, исполосовать, расцарапать, но Санс перехватывает её запястья и прижимает к полу. Чужое колено резко вдавливается в живот, выбивая весь воздух, как из игрушки-пищалки. — ƙаƙая жЕ ₸ы неРВная, — мурлычет он, наклоняясь: гнилостное дыхание смешивается с девичьим хрипом. — ПØиграли б хØ₸ь неМнØжƙØ... Она бьёт его лбом в переносицу, и Санс отшатывается, выругавшись сквозь зубы. Этого мгновения хватает, чтобы она попыталась отползти, но тот хватает её за лодыжку и дёргает обратно. Они вновь сцепились, как кошка с собакой, и покатились по колючему полу. Тяжëлая железяка наотмашь ударяет по щеке — в глазах всë вспыхивает, но Фриск чудом остаëтся в сознании. Кровь алым следом проходит по полу, и до мозга смутно доходит:

А где ковролин? И почему там, где она ставит руку, вместо пола — пустота?

Край плывущего глаза замечает: бесконечная сетка из коридоров, уходящих вверх, вниз, в стороны, как будто кто-то скопировал один уровень миллион раз и развесил его во всех направлениях, а сами они у края... Края... Края уровня? Что это? Что это такое?! Разве оно тут было?! — Бλядь...! — Санс тоже замечает, но пальцы его лишь беспомощно хватаются за воздух.

Они оба падают в бездну.

Ветер свистит в ушах. Фриск видит, как коридоры проносятся мимо — этажи, этажи, этажи. Чей-то силуэт мелькает в одном из окон, и она успевает заметить, что это девочка. Маленькая девочка в грязном плесневелом платьице.

Хлопок — и мир гаснет.

***

Забившая мозг чернота постепенно рассасывается. В ушах высоко и противно звенит, в глазах пляшут белые червячки, мир вокруг плывëт и проступает цветастыми кляксами: красными, синими, зелëными, оранжевыми... Еë мутит. Пальцы впиваются в пыльный бежевый ковролин, под ногти забивается жëсткий синтетический ворс. Девушка пытается приподняться на корточках, но ноги не слушаются: получается только сесть, прислонившись спиной к чему-то мягкому и пластиковому. Висок липкий. Фриск дотрагивается и тут же морщится — на подушечках пальцев осталась кровь. Кажется, у неë сотрясение. Некоторое время она просто пыталась придти в себя и собрать мысли в кучу. Звон в ушах постепенно затихает, уступая место ватной тишине. Сердцебиение тоже успокаивается, ноги не дрожат так сильно... Только теперь Фриск наконец осматривается. Место, в котором она оказалась, напоминало огромную игровую зону. Разноцветные пластиковые трубы переплетаются в запутанные лабиринты, детские «джунгли» из сеток и поролона уходят вверх, к высоченному потолку. Бассейны с шариками — красные, синие, жёлтые — разбросаны по всему пространству, как пятна на шкуре какого-то больного животного: возле одного из таких она, кстати, и сидела. Похоже на уровень веселья, но... Нет, точно не он. При мысли о месторождении тусовщика в мыслях вспыхивает образ ведущего вечеринок. Героиня осматривается по сторонам, но поблизости вроде никого нет. "Это не повод расслабляться," — Она с трудом поднимается на ноги, придерживаясь за бортик бассейна. Голова снова идëт кругом, и Фриск стоит огромнейших усилий не упасть прямо в шарики — "Санс точно уже бродит где-то здесь. Надо быстрее выбираться." Она делает шаг. Второй. Ноги ватные, но пока держат. Девушка пытается сориентироваться, понять, куда идти, но все трубы и лабиринты выглядят одинаково.

Какое же отвратительное положение вещей: она непонятно где, с тусовщиком, пытающимся еë убить, так ещё и Чара...

Фриск закрыла лицо ладонями и шумно втянула ртом воздух. Пальцы дрожали, ногти впились в кожу до скрежета зубов, и девушке огромных трудов стоило просто взять и не разреветься прямо здесь и сейчас. "Соберись, тряпка,"— Она шмыгнула носом, вытирая слезящиеся глаза рукавом. На пряже остаются влажные тëмные разводы. Было бы неплохо потом свои новые раны обработать — "По крови догадается, куда я упала. Другое дело, что он с этой информацией делать будет..."

***

Когда Аззи был ещё маленьким, Дримурры по приезде в торговый центр часто оставляли его именно в таких вот игровых зонах. Стыдно признаться, но Фриск, даже будучи подростком,немного завидовала младшему брату, который с беззаботным писком резвился на сетчатых мостиках, называя себя королëм всего мира — "кололëм", если точнее, ведь в то время у него выпали некоторые молочные зубки. Сама она в таких местах никогда не бывала, и ей очень хотелось иногда вновь почувствовать себя маленькой девочкой, чтобы полазить по всяким таким джунглям. "Видимо, нужно было лучше формулировать свои желания." — Невесело усмехается про себя девушка, карабкаясь по очередному лазу. По лицу бьют брезентовые лианы, похожие на синие бумажные макаронины. Слишком инородная для подобного места тишина всë бьëт по нервам — мало того, что где-то бродит уродливое полусгнившее нечто, так ещё и снова паранойя накатывает. Просто супер. Через лаз Фриск забирается в зелëную трубу и скатывается в бассейн с разноцветными шариками. Было бы даже весело, если бы прямо сейчас что-то не коснулось еë ноги. Она молнией выскакивает из бассейна на спасительный пол и облегчëнно выдыхает, решив лишний раз не испытывать судьбу. Так, ладно, а где выход-то искать? Где-то вдалеке раздаётся резкий, металлический звон — будто удар по трубе каким-то тяжëлым предметом.

Ломом, к примеру.

Фриск мышкой забирается в ближайший лаз. Жëлтый взгляд смотрит в темноту между пластиковыми конструкциями. Оттуда доносится басовитый смех. — ƙуƙØλƙа, — голос Санса звучит эхом, отражаясь от труб и умножаясь в сотню раз, как в каком-нибудь дешëвом фильме ужасов — Я жE зНаю, ч₸Ø ₸ы гдE-₸Ø здE₡ь. BыXØди, нE бØй₡я. Я BEдь пPØ₡₸Ø хØчу ₡ ₸ØбØй пØигра₸ь... Максимально осторожно и почти не дыша, девушка медленно ползëт по лабиринту разноцветных тоннелей. С рюкзаком за спиной неудобно, но в руках его держать неудобно уже вдвойне. Скрипит пластик — Фриск молча проклинает каждый неосторожный звук и прислушивается, но чëртово сердцебиение мешает определить, где ведущий: в узких щелях он то появляется, то исчезает. Страшно. Труба, джунгли, сетчатые комнатки — всë больше героиня ощущает себя запертой в клетке мышкой, с которой сперва поиграют, а после препарируют. Напряжение собралось в кончиках пальцев, она вылезает из очередной конструкции через розовую трубу и ныряет за поролоновый мат в разноцветную клетку. Сердце колотится так громко, что кажется — его слышно по всему уровню. Фриск сжимает зубы, пытаясь унять дыхание, но лёгкие горят, а в ушах всё ещё звенит. И в глазах чуть-чуть двоится.

"Тихо. Тихо. Тихо..."

Ржавый лом пробивает обивку насквозь с противным чавканьем. Сердце замерло. Ещё полсантиметра — и точно попал бы в её плечо. — ₡лØB нE₸, ØдНи Mа₸ы, — низко хохочет Санс, резким движением вырвав оружие. — Ну гдE жE ₸ы, ƙуƙØλƙа?

Глупо ждать второго удара.

Рывок в сторону — лом со свистом рассекает воздух, едва не задевая её затылок. Фриск бросается вперёд, но Санс оказывается быстрее. Металл полосует по подколенным ямкам. Мучительная вспышка накатывает от коленей, разливается по бёдрам, поднимается к грудной клетке, и Фриск не может даже вдохнуть — только падает кубарем, ударяясь плечом о пластиковое основание трубы. С болезненным шипением она как кошка отползает от преследователя, пока жëлтый взгляд бешено метается по игровой зоне, лихорадочно пытаясь выдумать какой-нибудь мало-мальский план. — Да чEгØ ₸ы ₸аƙ MEчEшь₡я? — Нависает над ней Санс, лениво помахивая ломом, словно тросточкой— ƙаƙ буд₸Ø я ₸Eбя Eба₸ь ₡ØбиPаю₡ь, чE₡-₡лØBØ. Когда тусовщик потянулся схватить еë за шиворот, девушка резко пнула его в пах — Санс пошатнулся, и этой секунды хватило, чтобы Фриск опрокинула его на пол. Сама рывком поднимается, но рука в белой перчатке хватает еë за лодыжку и с силой выворачивает.

Неестественно громкий хруст выбивает из лëгких весь воздух — в ту же секунду уровень сотряс болезненный вкрик.

Падла.

— ТEпEPь-₸Ø ₸ы у₡пØкØила₡ь? — Без капли сочувствия басовито спрашивает Санс, глядя на неестественно вывернутую ногу девушки — И нE надØ на MEня ₸аƙ ₡MØ₸PE₸ь. Я ч₸Ø, BинØBа₸, ч₸Ø ₸ы нE заXØ₸Eλа пØ-XØPØшEMу? Лëгким движением руки он поднимает её за воротник свитера, как котёнка за шкирку. Потряхивает, пока та только и может, что шипеть, едва сдерживая слëзы. — А ₸EпеPь, из-за ₸BØEгØ ₡ØпPØ₸иBлEния, Mы Øказаλи₡ь в ƙаƙØй-₸Ø пиздE. Ну, нE₸, я, кØнEчнØ, быλ бы нE пPØ₸ив, нØ нE B э₸Øм ₡мы₡лE. — Лицо обдаëт гнилым дыханием. Холодный блеск в вырезах маски прошибает на капельку пота у окровавленного виска — ДØпPыгаλа₡ь? Ну и чE, ƙаƙ ØщущEния? — Крышесносные. — Шипит сквозь стиснутые зубы Фриск.

И резко хватает его за лицо.

Пальцы впиваются в края маски, нащупывают челюсть и тянут. Ногти вонзаются в гниющую мягкую плоть, под ними перекатывается что-то влажное.

Хрусть.

Голова легко отрывается. В тот же миг тело Санса обмякло, пальцы разжались, и Фриск кубарем укатилась в трубу. Пластик скользкий, холодный — он царапает локти, сдирает кожу с коленей. Девушка попыталась цепляться за стенки, но всë без толку — ногти оставляют кровавые разводы, и вытянутая оранжевая змея поглощает еë с головой.

***

А вот знаете. Труба чем-то действительно похожа на узкий пищевод. Скользит она с ветерком, но на этом плюсы кончаются. Глухой стук бьющегося об оранжевые стенки тела отдаётся в барабанных перепонках. Наверное, именно так себя чувствует непереваренное мясо.

Фриск вылетает наружу, как пробка из бутылки — и на мгновение кинематографично повисает в воздухе, прежде чем рухнуть на землю. Трава совершенно не смягчила падение. Рёбра трещат, локти сдирают кожу, и Фриск на мгновение теряет ориентацию — перед глазами плывут зелёные, серые, синие пятна. Она с трудом переворачивается на живот, втягивая воздух сквозь зубы. Трава колет щёки, а в лёгкие вползает запах мокрой земли.

Больно. Отбила себе за сегодняшний день всë, что только можно.

С глухим стоном Фриск садится, растирает ушибленный затылок. Осматривается. Дорога. Двухполосное шоссе, идеально ровное, с белой разметкой, уходящее в бесконечность. По обе стороны от неë выстроились плотные лесополосы. Над головой растянулось серое безоблачное небо... Труба, из которой она выпала, висит прямо в воздухе на высоте четырëх метров. Она тянется вверх, уходя в никуда толстой оранжевой кишкой. Как сюрреалистично. — Бλя, ну ₸Ø₸ ƙаλаMбуP быλ PEаλьнØ XØPØш. Фриск медленно опускает взгляд. Рядом с ней лежит оторванная голова Санса.

Ну конечно.

Шуршит трава. Она поднимается на ноги и едва не падает обратно — вывернутая лодыжка пульсирует мучительными спазмами. Фриск сглатывает, снимает с плеч рюкзак. Расстëгивает молнию. Она не помнит, что хотела достать изначально — забыла, стоило пальцам коснуться рукоятки кухонного ножа. Та легла в ладонь, как влитая. Одно-единственное чувство распространяется по крови вместе с кислородом. Оно покалывает кончики пальцев, ерошит волосы на затылке и прошибает то и дело вспыхивающим в грудной клетке обжигающим морозцем, заставляя сжать холодную рукоять до побелевших костяшек.

Гнев.

Каждое мгновение, каждое слово, каждая мысль — вся еë жизнь была ложью. Вся еë картина мира обрушилась, будто карточный домик, отчего Фриск теперь даже не знает, кто она такая. За ней по пятам ходит призрак прошлого, вгоняя под кожу омерзительный шëпот. И единственный человек...

Во рту становится горько. Еë фигура возвышается над оторванной головой Санса так же, как ещё совсем недавно стоял над ней он. Хочется просто уйти, оставить его здесь — гнить на обочине, но...

Единственный человек, который имеет значение в этом хаосе.

Единственный человек, который остаëтся рядом несмотря ни на что.

Единственный человек, ради которого ей не хочется сдохнуть, сейчас не пойми где.

А из-за этого ублюдка они снова разделились.

Растрëпанные волосы упали на лицо, отчего выражение еë лица становится не разобрать. Только жëлтый глаз похож почему-то на огонëк светофора.

Чара сам говорил: в Закулисье есть лишь одно правило.

Фриск заносит нож. — ПØгØдь-пØгØдь, пØпPидEPжи ₡BØи Pучƙи, ƙуƙØλка, даBай Mы пPØ₡₸Ø ₡пØкØйнØ...

Убей или будь убитым

Нож входит в нос — по крайней мере, туда, где он должен быть. — Эй, дАй дØгØBØP₸ь ₡начаλа! — Голос его булькает. Лезвие ушло недостаточно глубоко. Кость, чёрт бы её побрал. Надо бить сильнее — прямо в мозг, чтобы наверняка. — Мне не о чем с тобой говорить. Она выдёргивает нож и замахивается снова. — ВØØбщE-₸Ø я знАю ØчEнь мнØгØ BаЖнØй дλя ₸Eбя XуйНи, — Судя по выражению лица ведущего вечеринок, ему было перманентно наплевать на психически неуравновешенную девушку с ножом, которая сейчас от него живого места не оставит — ₸ы жE хØчEшь, ч₸Øбы ₸BØй зMEёныш быЛ в пØрядƙе? Рука замирает в воздухе. Как и предполагал Санс, чья челюсть выдаëт попытку улыбнуться. — Ну BØ₸! ₸епEPь-₸Ø ₸ы мEня... Она хватает его голову и с силой прижимает лицом к дорожному покрытию. Вдавливает, будто пытается раздавить молодой грецкий орех и добраться до сердцевины. — Как это связано с Чарой? — ВØØбщE-₸Ø пEPегØвØры ØбычнØ... — Отвечай на вопрос. — ₸Øгда Ø₸цепи мØё лицØ Ø₸ ебуЧегØ а₡фаЛь₸а!... Для НаЧала. Она поднимает оторванную голову на уровень своего лица. Вид у неë такой, что, наверное, будь у Санса тело, его бы передëрнуло. — А ₸EпеPь, раз уж ₸ы меня накØнец-₸о, бλядь, ₡λушаешь, — Санс фыркает, сплëвывая сгусток какой-то зеленоватой слизи, — прEдλагаю ₡деλƙу. Я ра₡₡казыBаю ₸EбE в₡ё, ч₸Ø зНаю, а ₸ы мЕня не грØхаEшь. Идё₸? Фриск молчит. Смотрит на него. На нож. На серое небо над головой.

Давайте начистоту: да, она хочет убить его. Каждая клетка её тела жаждет, чтобы нож вошёл в его мозг — глубоко, с хрустом и до основания, дабы Санс никогда больше не смел открывать свой поганый рот в еë сторону или лапать своими мерзкими руками.

С другой стороны, он что-то знает. Было бы большим упущением поддаться эмоциям и позволить ему умереть так легко.

— Ладно.

Тем более, если это касается Чары.

***

Ноги шаркают по асфальту, и каждый такой шаг отдаётся тупой пульсирующей болью в лодыжке. Фриск щурится, стараясь не морщиться — но мышцы лица всё равно сводит судорогой. За спиной — рюкзак, голову Санса она несëт перед собой, как пакет с рыбьей требухой, и на каждом шагу борется с желанием просто запульнуть её в лесополосу. В ноздри впивается колющий морозец. Стена тумана настолько плотная, что, кажется, стоит протянуть руку — и пальцы утонут в ней, как в вате. Откуда тут туман? Хрен его знает. Но, как догадывается сама Фриск, это и не туман вовсе: просто из-за сотрясения мозга у неë теперь пелена перед глазами. — МØгу дажE пØ₡ØчуB₡₸BØBа₸ь, — Вдруг раздаётся снизу присвистывающий бас. — BØƙPуг э₸ØгØ убλюдƙа сТPадАю₸ B₡E, ƙ₸Ø EMу дØPØг. В горле встаёт ком. Из самого нутра вновь поднимается раздражение, и желание запульнуть излишне говорливую голову куда подальше возрастает. Никто не смеет говорить о Чаре в таком тоне. — Если ты прямо сейчас не заткнёшься, я оторву тебе челюсть. — Бесстрастно проговорила она, глядя на простирающееся вдаль бесконечное шоссе — Считаю до трёх. — Xе, н¥ и дEλа. А ØбщEниE ₡ ниM XEPØBØ на ₸Eбя BλияE₸. — Один. — Ҥу ₸ы жE нE ₡EPьёзнØ, ƙуƙØлƙа... — Два. — ...ПØҤял, за₸ыƙаю₡ь. Пальцы начинают неметь от холода. Фриск без понятия, сколько часов они тут блуждают: дорога бесконечна, пейзажи статичны, и создаëтся ощущение, будто девушка просто как дурочка топчется на одном месте. Разве что небо потихоньку темнеет — серое становится сизым, сизый переходит в блеклый тёмно-синий. Света становится всё меньше, и где-то в груди закрадывается липкое чувство страха.

Место неизвестное, а готового объяснить всё на свете Чары здесь нет.

Она одна. Сама по себе...

"Стоит развести костёр", — думает Фриск, вспоминая недавние наставления сущности. Как в воду глядел. Холод становится всё более настойчивым, пальцы начинают дрожать. — "Ты как всегда прав, Чара." Запах сырой земли становится ощутимее, когда Фриск сворачивает к лесополосе, опираясь на здоровую ногу. Ладони касаются шершавой коры. Деревья здесь настоящие — странно звучит, но девушка действительно не ожидала, что деревья тут действительно... Деревья. Типо, не странная их имитация, не фальшивки, не декорации, а настоящие деревья. Тем совестнее обламывать ветки, но не обессудьте: это ради выживания. Предварительно отломав себе палку покрупнее для трости, она собирает охапку сухих веток и сваливает их у обочины. Рюкзак открывается с привычным свистом молнии, и Фриск перерывает его почти полностью — аптечка, бутылка, нож, какой-то мусор. Пальцы натыкаются на маленький пластиковый корпус в самом дне. Дешëвенькая зажигалка. Девушка щёлкает колёсиком раз, второй — и маленький язычок синеватого пламени вырывается наружу, на мгновение освещая её лицо. Костёр разгорается медленно, но верно. Жар касается ладоней, и застывшая кровь в венах начинает потихоньку оттаивать. Голова Санса покоится в лямке рюкзака, как в удавке — это чтобы не укатился, пока она хворост собирает.

***

— Иными словами, — Подытожила Фриск, безразлично всматриваясь в огонь — Лия предложил тебе помощь в нашей поимке. — ДØ э₸ØгØ ₡Eй Eбаƙлаƙ MнE PEBØлюцИю пPEдлагаλ у₡₸PØи₸ь, — клацает Санс челюстью. — Аб₡Øлю₸а пPEда₸ь. АгА, ща₡. Я нА ёбнутØгØ пØXØж? — Вообще-то да.

И началось: пока оторванная голова обсыпáла Фриск всевозможными фразочками в духе "да если б у меня сейчас было тело", сама она задумалась.

"Если он не врëт, тогда Лия действительно предатель?" — Девушка нахмурилась, массируя ноющие виски. В голове пульсирует — не от сотрясения (хотя ладно, от этого тоже), а от попытки сложить кусочки пазла, которые упорно не хотят складываться — "Нет, ладно, это было ожидаемо. С самого начала было понятно, что он мутный тип."

И всë же как-то нелогично. Сначала так охотно помогал им, а потом вдруг переметнулся? Зачем?

— ...А пØ₸ØM я бы Bзяλ ₸Eбя за BØλØ₡ы и на₡адиλ ₸BØй дPянØй PØ₸ На ₡BØй ØгPØMный... Фриск тяжело вздохнула. — Извини за честность, — От скуки она принялась царапать асфальт какой-то веткой, прежде чем лениво бросить ту в костëр: языки пламени жадно загрызли деревяшку, как собака косточку — Но ты никчëмный. — Бλя, а униЖа₸ь бEззащи₸Ҥую Ø₸ØPBанНую гØлØBу — э₸Ø ₸ипа бλагØPØд₡₸BØ? — Просто говорю как есть. — P₸ØM — вставляет Санс — Ну ₸ы пØНяλа. ₸ипа E₡₸ь.

В лесополосе стоит абсолютная тишина.

— ₸иПа Eду. — Я поняла. Серая ночь выскребает последние остатки света. Похлопав по рюкзаку и уложив на него голову (свою, не говорящую. Обойдëтся без подушки), Фриск перевернулась на спину и уставилась в небо. Ни одной звëздочки — тëмное и совершенно пустое, прямо как глаза одного дорогого ей человека. "Где он сейчас?" — Ладонь тянется коснуться фальшивого небесного купола — "Всë ли с ним хорошо?"

Глупый вопрос, конечно. Скорее уж пострадают сущности, которым не посчастливилось оказаться с ним на одном уровне: это же Чара. И всë же Фриск переживала. Да, переживала. А ещё — очень злилась на это чëртово Закулисье, которое постоянно их разделяет. Вот и как им теперь друг друга найти?

Ведь без Чары всë это впринципе не имеет значения.