Разомкнуть это пространство

Конец осени. В голове назревают приятные воспоминания о мамином тыквенном пироге, теплой атмосфере праздника, о почти скором начале зимних каникул. Этот День благодарения обещает быть удачным. Настроение слишком хорошее, чтобы обращать внимание на недоразумение в виде Энди, который уже несколько минут прожигает взглядом плечи Ремингтона. Бирсак немного подуспокоился после ситуации с директрисой, но этот разговор был два месяца назад, поэтому мерзотная сущность снова начала потихоньку всплывать. Ничего больше чем злостные взгляды и редкие оскорбления он не выплёвывал, хотя готовиться к худшему уже надо. Ближайшие недели две можно не переживать за сохранность своего носа, а вот потом… Снова придётся вернуться в начало года и превращаться в терпилу. Прозвенел звонок, Энди ушёл на своё место, можно расслабленно выдохнуть. Кажется, этот урок не предвещает ничего важного, поэтому Ремингтон достал телефон, открыл чат с Эмерсоном. Вряд-ли ответит сейчас — зубрила тот ещё, не позволит себе отвлечься от литературы. Пиликнуло уведомление от второй парты в классе по соседству.

«Ремингтон-безалаберный-хуй-Лейт»

Привет, занят сегодня? 09:02

Ну хоть что-то смогло развеять скуку на замещении. Честно говоря, Барретт расстроен — не послушает сегодня о драматургии девятнадцатого века. Хотя, было бы забавно, попытался бы физрук сказать на тему, от озвучивания которой его зрачки сжались, а лицо наполнилось страхом и разочарованием в своей глупости.

Привет, нет, не занят, а что? 09:02

Ремингтон вскинул бровями, увидев сообщение от «Зубрила Барретт».

Сегодня день благодарения, мама пирог испечёт, если хочешь, можешь приходить. Надо отметить четыре дня выходных! 09:03

Ещё одна причина, по которой Эмерсон не думал, что сможет подружиться с Ремингтоном. Она вытекает из самой весомой — зависти. Невозможно, блять, отказать, но и каждый раз, заходя за порог этой кошмарно комфортной квартиры, блещущей мерзким семейным счастьем, к груди подходит огромный ком, напоминающий, что в собственном доме такого никогда не будет.

Да, давай. 09:05 Какой-то мазохизм. Зачем Эмерсон в очередной раз соглашается ощущать, как сердце рвётся на мелкие кусочки? Сильно пугает понимание того, что это медленно превращается в привычку… Зависимость.

***

Органы чувств — неотъемлемая часть для полноценного и относительно лёгкого существования абсолютно каждого человека. Кожа, точнее, осязание позволяет ощутить непредвиденные прикосновения и предотвратить возможную угрозу, а может и наоборот — вспыхнуть яркой краской от объятий или поглаживаний по спине. Слух становится проводником в мир музыкального волшебства или ругани и отчаяния. Несправедливо, что человеческие возможности также имеют минус чувствовать то, что ненавидишь. Обоняние — это частый источник теплых воспоминаний у некоторых людей. Запах способен пробрать на такую ностальгию, что даже не будет стыдно пустить слезу, хотя делать этого Эмерсон точно не будет. Сладость выпечки впиталась во всё: стены, потолок, красиво украшенный красно-белой тканевой скатертью обеденный стол, даже собственная блузка сумела заменить терпковатый, строгий аромат парфюма на более романтичный и милый запах тыквенного пирога. Кстати, Ремингтон не обманывал, пока по дороге домой говорил, что мамины пироги — произведение искусства. Даже больше… Это буквально открытие в сфере вкусовых удовольствий, да что уж тут мелочиться! Слюна так и брызжет, лишь пока лицезреешь этот шедевр! — Мам, ты снова творишь чудеса! Эмерсон, подтверди же! Женщина заскромничала: — Да ладно вам! — появились очаровательные ямочки на щёках, которые она уже скрыть не смогла и расплылась в открытой, счастливой улыбке. — Правда, очень вкусно, — вступился Барретт. Вокруг сияют тёплые оттенки, эта необычайная кухня, соединённая с гостинной — буквально синоним уюта. В окнах играют уже слабые солнечные лучи, трескаются по всему небу, пытаются залить в квартиру остатки намёков на прошедшую тёплую осень, но их способности заканчиваются на едва согревающим кожу эффекте. — Я рада! — глаза секундно болезненно зажмурились, сердце пропустило несколько слабых ударов. — Ох, я пойду, прилягу… И да! — натянулась улыбка, миссис подошла к сыну и чмокнула его в щёку, — спасибо тебе, сынок, за всё. И тебе, Эмерсон! С Днём благодарения, мальчики! В ином ключе, эта фраза бы только улыбнула парней, но, заметив то краткое недомогание, ребята переглянулись, Рем нечётко махнул кистью, прося друга не переживать и подхватил маму под руку, уводя её в спальню. Шаги неспешные, тяжёлые. Сложная отдышка моментально разбила мотивы прекрасного вечера и отдалась лишь тревожным эхом по коридору. Будто те тёплые осколки лучей направили свои самые острые стороны прямо в солнечное сплетение. Щелчок дверной ручки, коридор преодолён. — Мам, ты как? — столь глухой собственный голос пробил на мурашки. А она отвечать не торопится, рассматривает снизу вверх лицо сына и слабо улыбается. — Всё хорошо, правда. Ты же знаешь, болезнь она такая… Не щадит никого, даже настолько волшебную маму, как я, — поспел тихий смешок, — но у меня всё под контролем! Не смей тревожиться, тебе самому врач запрещал. В тихой спальне можно не переживать, что слабый тон услышит Эмерсон, когда даже Реми приходится наклоняться, дабы разобрать слова. — Да, я понимаю, мам. Но… Тебе не кажется, что твоё состояние стало хуже? — по сердцу разлился яд отрицания. — Ты не куришь? — Нет, не курю, солнышко. Всё хорошо. Давай, иди к Эмерсону, он заждался уже, наверное! Парень задержал взгляд на лежащей маме, которая успела включить телевизор и перевести внимание на экран. Она заметно ослабла. Кожа совсем прозрачная, тонкая, пропускает всё те же лучи догорающего солнца и даёт разглядеть красноватые капилляры. Стоит отвлечься и правда пойти обратно. Только пальцы коснулись ручки: — Кстати, сынок, ты же сам себя хорошо чувствуешь? Не хочешь встретиться с психотерапевтом? — Да, всё хорошо! — наврал и поспешил наврать на ещё не заданный вопрос. — Таблетки пью. — Ну и умница! Дверь закрылась с другой стороны, не издав даже слабейшего хлопка. Глубокий вдох. Такие разговоры с мамой вводят в жутчайшую тревогу, но сейчас совсем не время расклеиваться, шаг укрепился, даже перешёл на бодрый бег в последних метрах. — Эмерсон, с мамой всё в порядке! Если тебя это интересовало, конечно. — Да, интересовало. Я рад, — парень мельком оглядел лицо друга. — Ты как? Опять грудь прошибло. — Да никак. Пойдём в комнату.

***

«Мы с отцом уехали на несколько дней. И не думай расслабляться, но сегодня и завтра можешь немного. Мозгу нужно время отдохнуть. По каждому предмету пока хорошие оценки, похвально. Разочаровывает, что я узнаю это от учителя, а не своего сына, который снова пропадает где-то.» — Радость, злость, злорадство и под конец — отвращение испытал Эмерсон, читая послание на его телефоне. Но, признать честно, ощущение несколькодневной свободы выбило смешок. За открытыми окнами недавно потемнело, ещё виднеются сиреневые полосы у самого горизонта, однако тьма сгустилась убедительнее. — Чего ты хихикаешь? — Ремингтон разлёгся на кровати, рассматривает потолочные «лианы». — Родаки уехали. Дня на четыре, наверное. Класс… — спина расслабилась и протянулась по спинке рабочего кресла, где предпочитал сидеть Барретт, пока Лейт выпрямлял позвоночник, пользуясь, как ему казалось, более удобным способом — мягким матрасом. — Серьёзно? Так они способны оставлять тебя одного в городе? — «терапия выпрямления» резко прервалась, Лейт подлетел, моментально забывая жутко удобную позу, которую так долго находил, продавливая спиной кровать, — И что делать будешь? — Да‐а, они очень часто в разъезды отправляются. А что я буду делать? Не знаю… Ничего нового, наверное. — А чё тебя не берут? Эмерсон как-то непонятно хмыкнул: — Во‐первых, я явно дал понять, что и день с их постоянным нахождением со мной не протерплю. Во‐вторых, они сами не хотят. И ещё, я терпеть ненавижу этих людей и не скрываю этого. Даже для них самих. — Ахуеть. Наверное, куда легче, когда и для себя, и для ненавистников не прячешь своё отвращение к ним, — Рем что-то воспомнил: начал прошивать глазами простынь кровати. — Да, так и есть. Это круто даже. Классно, когда я могу с абсолютным спокойствием говорить отцу, что не терплю его в своей комнате и жизни, а он просто молча выходит, что-то там бурча под нос. Мы максимально нормализировали такие фразочки в семье. Я им хорошие оценки — они ненадолго отъебываются, — нога начала раскачивать кресло. Скука проглядывает. — По большей степени это круто… Да. — Не знаю, как реагировать… Ремингтона тут же перебили: — Ой, забей хер. Всё прекрасно. Тем более сейчас. Они уехали, а значит, я свободен! — пропел последнюю фразу Барретт и хлопнул ладонями по бёдрам. — Тогда, может, останешся до завтра? Я сумею найти ужасы, где ты испугаешься, не проиграю этот бой! — Попробуй. Я посмотрю на твоё лицо поражения, — засияла хитрая ухмылка.

***

Не так, конечно, представлялся День благодарения, но его исход получается неплохим. Ко всему огорчению Ремингтона, у него так и не получилось увидеть хоть чуть-чуть испуга Эмерсона: — Ну и что я говорил? Честно, понятия не имею, как можно бояться просто хорошую актёрскую игру. — Ты зануда… — парень хлопнул ноутбуком и, положив подбородок на ладонь, повернул голову к Эмерсону, почти также лежащему около него. На полу смотреть фильмы куда удобнее, чем где-либо угодно. Ковёр с длинным ворсом справляется с задачей смягчения на максимум баллов. — Это с какой стороны посмотреть, — тоже соединил взгляд. — Ну давай, доказывай, задрот, — съязвил Ремингтон, выдавая самоуверенную ухмылку. Эмерсон слишком величественно закатил глаза и отрицательно покачал головой, словно отказался что либо аргументировать, но задумался, всё-таки, хочет похвастаться собой. Рассмеялся и начал объяснение: — Любой разговор поддержу. Начиная от любимого напитка на завтрак, заканчивая несправедливостью нашего сгнившего мира, погрязшего в коррупции, мести и разрухе. Не придираюсь к каким-то действиям посторонних, если это не понесёт за собой опасность для окружения, — Эмерсон отвел взгляд, снова улыбнулся от новой мысли, — а вообще, блять, кто на вид дурнее, у того и хуй длиннее, понимаешь? Даже тут я тебя обыграл. — И нахуй ты мне распинался тут, задрот. Эмерсон молча показывает средний палец. — Выводы такие резкие не делай. Мы оба выглядим дурно, — хитро замял последнюю фразу, — но у меня длиннее. — Как скажешь, обойдёмся без проверки. Я лупу с собой не брал, уж прости. — Задрот! — удар подушкой от Эмерсона — довольно привичная ситуация. Пришло время сна, как ни крути, оно всегда настигнет. И, признать честно, Барретт больше всего не хотел его. Даже если учитывать очень убедительные размеры кровати в разложенном состоянии, она всё еще остаётся одним целым. Без перегородки или разделений… Эмерсону неприятно. Да и сам Ремингтон не горел восторгом от перспективы случайно сложить руку на чужую поясницу во время разглядывания лишённых смысла сновидений, хотя возможность иной раз толкнуть ту же самую поясницу, оправдываясь случайностью, очень веселила Лейта, и это более-менее устаканивало всю непонятную неловкость, когда молчание не являлось невербальным общением, а приходило самым настоящим, жутко надоедливым явлением, так и заставляющим создавать несуществующий шум в голове, дабы заткнуть разыгравшуюся тревогу от пустынной тишины. Благо, ума хватило договориться на раздельное постельное белье, поэтому, отвернувшись спиной друг к другу и натянув одеяло через всю голову, разместившись максимально подальше, парни забывали о дискомфорте, а неловкость сама себя и съедала. Не в первый и не в последний раз парни проворачивают незапланированную ночёвку, которая чаще всего заканчивалась хитрым маминым: «Ой, мальчишки, вместе спите, расходиться не хотели?». И доля правды в её словах присутствует. Бóльшая доля. Ведь вопреки всем начально-нарциссичным намёкам, самодовольству и нередкому безразличию, Эмерсон прикольный, да, уёбок тот ещё, да, бесит до кошмариков, но прикольный. Есть что-то в нём. И расходиться никто не хотел, даже сам Барретт. Он‐то уж точно: сквозь отсутствие освещения куда лучше рассматривать перед сном настенные картинки, сущее количество которых создавало приятный хаос во взгляде, чем пялиться в пустое, однотонное покрытие, где ранее бежевый цвет смешивался с темнотой и давил особенно сильно своим новым — мутным, бурым эффектом. Эмерсон недовольно фыркнул, снова возвращаясь к неизбежности появления в своем доме. — Барретт, — донеслось со спины. О, как серьёзно мы заговорили. — Что? — Давай набухаемся завтра? — поддельно строго, шутливо, без серёзности. Это хорошо — не хочется в ближайшие дни напрягаться. — Давай. — Кла‐асс… — не успело дотянуться, как заслонилось широким зевком, — спокойной ночи. — Спокойной ночи. Никто из ребят пить не умеет: вливают в себя, как ушибленные, и ноют над унитазом. Нет, не думайте, что Эмерсон исключение, ведь ему даже больше, чем Лейту приходилось ощущать, как сознание раздваивается и замешивает горькую жижу в животе, которая в итоге оказывается за пределами организма. Да, проворачивал он подобное исключительно у себя дома, но эффект почти не менялся. В некотором плане, он наоборот усиливался — бутылка дорогущего коньяка, чья выдержка обгоняла в возрасте самого Эмерсона, ого‐го как ярче даже невообразимо болезненных десятка бутылок пива или сидра. Но если накрывало, то лишь на коньяке Барретт не останавливался никогда. Постепенно даже его отец стал удивляться резкому ускоренному испарению: да пусть даже того навороченного виски, ох, ну и аромат у него — смесь отвратительно крепкого брожжения зерён, что напоминало желудочный сок по запаху, да и по вкусу, серьёзно. Жуткий напиток. Жуткий и невкусный. Самое грустное — никто из парней не напивался от хорошего настроения. Может, хоть в этот раз получится не давить моральную истощённость алкогольным ядом, а просто отдохнуть?

***

Ремингтон уже проснулся, где-то слышны его босые хождения по кафелю. Барретт предполагает, что в ванной. Только там может так усердно литься вода, кажется, Лейт умывается, нужно бы повторить за ним, да желания нет. Комната классная, только из-за восхищения ей Эмерсон открыл глаза и поленился встать. Он готов тратить уйму времени лишь на рассматривание всего, что уже не просто вызубрено, оно теперь тупо не вылетает из головы. Как бы мерзко не звучало, непривычна парню такая нищета. Красивая для него нищета..? Потресканное покрытие на сероватых стенах, которое так тщательно старается спрятаться за различными уборами, изрисованный обляпанный рабочий стол, где красуется тройка комнатных растений с трещиной на горшке одного, уже даже страшно смотреть на синтезатор около того самого стола. Как же аккуратно расклеены партитуры прямо на стене перед клавишами — просто невообразимое чудо! Как кажется Барретту. И ему снова завидно. До ужаса глупо завидовать почти вынужденным мерам «украшения», но что поделать? Эмоции — это не машинка на управлении, и даже если завидовать такому — это действительно высокомерно с какой-то стороны, горькие чувства никуда не денутся, пусть за ощущение их Барретта будут бить током. Результат будет ровно таким же. Скрип двери: — Эмс, вставай давай. Мамы уже дома нет, — утяжелённая пауза, — она к врачу снова поехала. Оказывается, ей поплохело утром, — несмотря на довольно пугающее содержание, голос остаётся относительно спокойным. — Ага‐а, — сложновато собрать мысли в кучку и сформулировать адекватную реакцию. — Надеюсь, у неё всё будет хорошо, — максимально хуёво, молодец, лучшая поддержка. Ещё одно удивительное явление — Реми пропустил смешок: — А я как надеюсь! Барретт, давай, алкоголь ждать не будет! — так вот она, причина того самого умиротворения. Эмерсон улыбнулся. — Ты с утра решил накидаться? — Ну да, почему нет? — прошагал ближе, повертел глазами в попытках найти косметичку, которую только бог знает, где умудрился оставить Лейт. — Я же не собираюсь сразу в дерьмо надираться… — оглянулся к подоконнику, — Так, потихоньку, — снова ринул голову на девяносто градусов вправо, — Наверное… Да, блять, где она? — Ну удачи тебе. Кто «она»? — не хотел Эмерсон даже представлять, чем же собирается Реми расслабить разум — набухиваться, если быть точнее. — Косметичка. Вчера её видел, — не оставил попыток заново проверить в ящиках у рабочего стола. — Сегодня какой-то праздник, что ты краситься собрался? — стоит выйти из лежачего положения и просто для начала поднять спину, учитывая помощь задника кровати, позволяющего вертикально разлечься на нём. — А ты не знал, что я регулярно крашусь, если иду куда-то не в школу? Только не говори, что нет, — за всё время и секунды не потратил, чтобы посмотреть на Эмерсона, но проверил наличие маленького клатча с косметикой даже под ковром, — тем более, скоро Рождество, а оно является одним из главных торжеств, если вы ранее не удосуживались получать информацию об этом, Эмерсон Барретт, — и по кровати прополз, отгибая края своего одеяла, мало ли найдёт косметичку там. — Уж соизволю смолвить, что не имел и малейшего просвящения в вашем любительском увлечении наносить на кожу лица яркие тона, Ремингтон Лейт! И, извольте, мне давно известен такой праздник, как Рождество, но я чувствую удручающее и умопомрачительное отвержение к нему, поэтому позволил своему разуму сыграть злую шутку и банально забыть про это торжество, — невероятно красиво съязвил Барретт. Лейту даже показалось, что именно такая речь Эмерсону удивительно подходит больше всего. — Ну ахуеть не встать, вы умеете излагать мысли, сударь, — заглянул под кровать, — вот же сука! Мразь ебливая! — Достал долгожданную косметичку. — С хуя ли она, блять, там оказалась? Вот дерьмо! Смех Барретта резко вырвался и снял маску ложного недовольства. Как бы сильно странно не звучало, нравится Эмерсону просыпаться с Реми. Точнее, с его постоянно приятным расположением духа. Абсолютно не всегда положительным и добрым, но таким же приятным — правильным. Умеет Лейт искренне чувствовать, показывать эти чувства. А знаете, такое дорогого стоит! Особенно для Барретта, который буквально вырос на лжи и поддельных улыбках родителей. — Смотри и учись, Эмс, сейчас будет мастер-класс по макияжу. Ничего не оставалось, как действительно наблюдать за абсолютно непроффесиональными, но всё ещё неплохими разукрашиваниями лица, в частности — кожи над и под глазами. Даже удалось вставить своё слово художника на самый конец: — Можешь ещё, — указал пальцем в тёмный бардовый цвет, — вот им между ресницами провести… Должно быть, это увеличит глаза. Ремингтон прикусил губу, приблизил маленькое зеркальце ближе к лицу, щурясь при этом, словно дальнозорок: — Думаешь? — без ответа начал набирать ранее упомянутый цвет. — Ну попробуй, узнаем. — Вот так и доверяй твоему выбору, — сложное это дело вбивать пигмент сквозь довольно густые ресницы, хотя, если отдалить фокус, ещё раз сделать вид слабовидящего и прищуриться, то получается действительно симпотно. — Эмс, скажи, дорогой, ты всё знаешь, да? — Хотелось бы ответить положительно. — Ну так и отвечай, — хлопок крышки палетки, — всё. А ты че ещё в кровати? Давай быстрее! — Настолько сильно набухаться хочешь? — тело максимально лениво переползло к краю матраса. — Да, очень. Барретт брезгливо прошипел — либо от неприязни к утренним движениям, либо от появившейся возможности лицезреть и даже пить самое дёшевое пойло в его жизни, а может от всего вместе. Надо исправлять: — Напитки за мой счёт. А Ремингтону ещё лучше: — Без проблем!

***

По еле заметной голубизне небосвода разбросались перья густых-густых снежных облаков. В преддверии праздника каждая улица горит зелёно-красными огоньками, что поселяет настолько замечательное настроение, даже не хочется думать о неприятном холоде, полосящему по спине в любой удачный и неудачный момент. Оголённые ветки деревьев, всюду завешенные светящимися украшениями, присыпаны снегом, что приятно приглушает свечение. Проходя по разноцветному авеню, Ремингтон почти незаметно увильнул на более узкую и невзрачную улицу, что Барретт даже огорчился, ожидая продолжить любоваться чуть слепящими глаза отблесками снега на карнизах возвышающихся зданий. Он специально прервал свой рассказ о невероятно завораживающих похождениях: — Ремингтон, если ты щас приведёшь меня туда, куда я думаю, то твое разукрашенное личико будет сломанным… — скорчив физиономию полную неприязни, парень возмущённо цокнул, понимая, что разговор об одном месте — почти подвальном магазинчике, где даже трёхлетнему отдадут пачку сигарет и ещё здоровья пожелают. Ну уж нет, Эмерсон туда и ногой не ступит. От затяжки только новой сигареты, щёки втянулись, что резко выделило и без того рельефные скулы: — Я извиняюсь, но где ещё нам продадут? — О, уже не дермо куришь, — заметил Эмерсон совсем свежую пачку Мальборо. — Да где угодно! Ответное глупое пожатие плечами. — Опять всё самому… — фраза шутливо повторилась ещё несколько раз, на самый последний — проскользила за уходящим Барреттом. — Ну? Что стоишь, пойдём, морда разрисованная. — Да тебе же нравилось! — подтянулся Лейт, случайно выдыхая табачный дым, смешанный с паром от холода прямо на пальто друга. — Я теперь не могу шутить над этим? — То есть нравится? Как-то слишком пафосно Эмерсон закатил глаза и засунул руки в карманы: — Да, тебе идет. Всё, пошли, сейчас увидишь мою мощь. Всю оставшуюся дорогу Реми пытался разобрать, что за мощь он должен лицезреть. Холод ещё сильнее вызвал желание выпить и согреться, что, кстати, потом повернётся парням боком. Если употреблять алкоголь в минусовую температуру, то хоть в первый десяток минут действительно станет тепло, даже жарко, то вот дальше — бесконечные мурашки, вплоть до стучания зубов друг о друга. Так работает высокий градус! Эмерсон уверенно распахнул стеклянную дверь в супермаркет, ребят сразу окатило теплым потоком воздуха. Место, где предпочёл закупиться Эмерсон, точно из аэропорта переместилось. То есть, здесь вместо разбитого, грязного кафеля простилается тёмное дерево, а любой продукт на стеклянной полке выставлен так, будто работают тут исключительно педанты-перфекционисты. Это не такой магазин, куда быстренько забегаешь жвачку купить. Здесь нужно долго и задумчиво рассматривать бутылки воды, ведь ценник в десять, сука, долларов за прозрачную жидкость без единой доли градуса — это не то, что одаривают вниманием посетители столь буржуйского места. Они, скорее всего, будут выбирать между водой из каких-то там навороченных швейцарских источников или же из «самых отфильтрованных недр водопада Виктория», короче, вы уловили суть. — Не, Эмс, нам точно не продадут тут, — оглядел интерьер, — даже не пытайся. Серьёзно, пустая трата времени. В ответ пришёл лишь смешок и продолжение уверенной походки в алкогольный отдел. — Ну-ну, посмотрю со стороны, как тебя прогоняют. С криками, руганью… И оскорблениями… — Ну, ты долго пиздеть будешь? Рот закрой и смотри, думаешь, я в первый раз это делаю? — снова принял непоколебимость и махнул волосами. Уже когда Барретт принялся рассматривать ряды бутылок сидра, Ремингтон заметил цену, на которую положен чужой взгляд. Тихо охнул. Вроде как, сам Эмерсон сказал, что купит, но, может, он не заметил лишнюю цифру? Сумма под стильной зелёноватой бутылкой 750 миллилитров, страшно напоминающая жуткие двадцать долларов, мягко попросила уточнить: точно ли этого хочет друг? — Ты ебу дал или ценник не видишь? — почти шёпотом. Пролетело мимо ушей. — Двадцать долларов, Эмерсо‐о‐он. — Груша, вишня или яблоко? — точно издевается! Снова не выдаёт никаких эмоций! Ремингтон сломлен. — Яблоко… И этот чёрт всё равно взял две бутылки разных вкусов — яблоко и вишня, что в итоге составило кошмарные сорок долларов и целых полтора литра сидра! Он ещё поразглядывал другие напитки, искусно просмотрел состав — скривил губы, будто что-то понял. Не может же он действительно знать всё. — Ты прямо в дерьмо надраться хочешь? — задумчиво спросил сквозь муть «богатых» размышлений. Взгляд пал на более крепкий алкоголь. — Ну в дребедень… Желательно, — Ремингтону слишком неловко теперь просто двигаться рядом с этим жутким человеком, который прямо сейчас рассматривает дорогущий джин, боже, кто-нибудь, остановите его, пока он не пошёл на кассу. — Окей, с грейпрутовым соком попьёшь, — и взял бутылку, красиво отливающую в синий, вместе с цитрусовым напитком, стоявшим через зеркальное резделение на полках. Ценник смотреть уже смысла нет, Лейт всё равно в предобморочном состоянии. — Ты, разукраска, со мной на кассу не подходишь, хорошо? — Ну тебе же нравило‐ось… — как маленький ребёнок захныкал. Веры в успех ещё нет, она сильнее убавилась, когда продавец, модно одетый мужчина за сорок, косо посмотрел на Эмерсона, закатил глаза, ими же оглядел поставленные бутылки и недоверительно цокнул языком. С его неплохой одёжкой, розоватым шёлковым шарфиком на тонкой шее и залитыми лаком волосами, такое поведение казалось уж слишком свойственным. — Паспорт, — вот и всё, Лейт выдохнул, но выходить не стал — непонятно, почему Барретт лишь спокойно кивнул, да потянулся во внутренний карман пальто. Эмоции по-актерски правдиво заиграли очень стенической досадой: — Ох, какое же неудобное пальто, надо найти неплохой… — снова оглядел прикид продавца, — бутик, думаю… Хоть бы кто подсказал, не могу уже. Со скоростью света уставшие веки мужчины разинулись, а брови заинтересованно поплыли наверх. Его физиономия изменилась до неузнаваемости: — Да‐а, — это же тот самый «игривый» голос, нотки которого взлетают на полутон после каждой фразы, — поэтому я и не люблю пальто такого кроя, как у вас. Редингот хоть и красив, конечно, английская классика, но для своих же удобств куда лучше тренчкот, поло… Именно этого Барретт и ждал. Теперь, когда струна интереса затронута по самое не хочу, он пусть грамоту об окончании детского сада покажет, этот модник и не попробует заметить что-то странное. Эмс неспешно достал паспорт, начал копаться в страницах, будто не ощущает более сильную плотность одной единственной с фотографией. — Не могу сказать, что люблю тренчкоты, но вот про поло даже не думал, — как никогда широко улыбнулся, с лёгким незаметным беспокойством показал нужный разворот. — А где тут поблизости находятся хорошие магазины с одеждой? Сейчас очень мало где встретишь так хорошо одетых людей, как вы… Не пресно, но сдержанно, а не как у некоторых, — показал кавычки, — важных личностей, понимаете? Уверен, вы можете подсказать что-то достойное. Был бы продавец осмотрительнее, заметил бы непозволительную дату для продажи крепких напитков, но всё его внимание устремлено на слова Барретта, так хорошо потешающих самолюбие обладателя огромного количества пустых балончиков лака для волос. Мужчина даже не стал вглядываться в цифру и скоро начал пробивать напитки. — На этой же улице! В самом её конце есть бутик, ох‐х, как же я его люблю! Вы, кстати, тоже неплохо выглядите, — ой, как неприятно переобулся, лишь услышав лестное слово, — заметен сформированный вкус и взрослая манера… — ну конечно, самая взрослая семнадцатилетняя манера! Прозвучал последний писк штрих-кодера, — Семьдесят долларов! Миссия пройдена. — По карте. — Спасибо за покупку, хорошего вам дня! — мужчина заметил Ремингтона, — Парень, ты что тут стоишь? — Он со мной, — поспешил забрать товар, — кстати, он старше меня, — нужно было красиво закончить, а теперь — драть ноги, пока смысл сказанного не разжёг гнев у нарушителя с розовым шарфиком, который считанные секунды назад продал детям джин. Исчезнуть быстро оказалось легче лёгкого: — У меня а-ху-еть, как много вопросов, Эмерсон!

***

Неплохо жить в относительной дальности от центра города. Плюсов много: обилие деревьев, меньше людей, воздух отчасти чище, есть недостроенные многоэтажки… Последний приоритет заслужил большего внимания, чем другие. Конечно, ведь в заброшках можно и на трупа наткнуться, и интересные надписи почитать, и просто миленько посидеть на крыше, передавая бутылку чего-то крепкого. На попытку сделать более человеческим употребление джина — смешать его с купленным соком, Ремингтон усмехнулся, резво открутил крышку и залил в рот жгучую жидкость. Всё-таки запил единственным безалкогольным спасением, когда горло начало безжалостно разогреваться до болезненной степени. Эта многоэтажка славится особенно красивыми видами с высоты почти птичьего полёта при низком давлении. Перед глазами весь район простилается, даже больше немного… Снег, словно отбеливатель, создаёт ощущение, будто везде царит лишь чистота и убранность. Если немного прищурить глаза, то каждый дом, каждый парк, каждая гирлянда, любое другое украшение сольются в небесно-голубой. Интересно, правда? Преломление света создаёт отражение яркого небосвода. Жутко красиво! — Такими темпами ты уже через десять минут без сознания будешь, — сдержанный глоток вишнёвого сидра, наблюдение за очередным смелым вливанием сорокоградусной химии в горло. — И не говори потом, что я тебя не отговаривал. Ты же пил до этого? — Стебёшся? Это ещё мягко сказано. Я надеюсь, ничего помнить не буду. А ты не собираешься? — протянул джин. — Собираюсь, но не так резко… Бутылка всё ещё висела в воздухе, Ремингтон прищурил глаза, наклоняя голову: — Точно? — Ой, да пошёл ты, — перехватил причину скорого опьянения и точно так же, как и Лейт, сделал хороший глоток. — Во‐от! Другое дело. Пришлось выждать несколько секунд и зажмурить глаза, чтобы обжигающий эффект прошёл: — Почему тебе так резко захотелось выпить? — Эмерсон проследил за замедленной реакцией. — О‐о, у кого-то очень быстрый метаболизм… — Ну да, возможно, — Лейт бездумно снял с себя куртку, постелил её на припорошённый снегом бетон и кривовато уселся, получилось совсем не элегантно, — Садись тоже, зачем стоять. В принципе, совсем скоро и Барретта накроет, поэтому задумываться о последствиях уже поздно. Ремингтон вежливо оставил место и постучал по нему. Приглашение было скоро принято. От возможного снегопада парней защищает лишь короткий выступ крыши над головой — примерно восемьдесят сантиметров. А холодная стена, температуру которой более точно ощущает Ремингтон, могла бы вызвать мурашки, но алкоголь сделал своё дело. — Что-то всё так навалилось… Захотелось забыться хоть на день, — не спешил ответить Лейт. — Бывает… Ты не замерзнешь? — Не‐а, мне жарко даже, — притянул колени к груди и сложил на них голову, — на, пей ещё. Если хочешь, конечно. Но мне будет слишком стыдно, если ты окажешься супер трезвым, сравнивая со мной, — подкатила очередная волна головокружения. — А я, кажется, переоценил свои способности. Раз уж поддерживать словами Эмерсон сейчас не хочет, то действительно стоит накидаться, как в последний раз, чтобы и самому было веселей, и Ремингтону. Нормализация алкогольной зависимости высшей степени. В ход пошли сразу два глотка джина, незамедлительно разбавленные соком. Осталось подождать минут десять, тогда можно начинать глупые разговоры, которые будут закручиваться без всяких на то причин.

***

— Да, я менял четыре школы, нет, не из-за плохой успеваимости, Ремингтон, успокойся, — как и ожидалось, опьянение подействовало, словно ключ к развязанности, рассусоливанию поверхностных тем и даже некоторых откровенностей. — Да блять, как я могу не переживать? У тебя родители ёбу дали, я это уже понял и без твоих уточнений. А вдруг им в голову придёт уехать? Только уже с тобой? — речь похожа на однотонное переливание слов, точно диктатор говорит. Забавно, что алкоголь смог немного поменять местами личности ребят. — Сука, окей, они ебанутые, но не настолько же! Чтобы увозить меня накануне контрольных и экзаменов?! Ре‐емингтон, честно, заебал уже эту тему задевать, — увидел, как Лейт тянется к бутылке сидра, — Алло! — стукнул по руке, — блевать будешь точно, но не с крыши. — Я просто не хочу, чтобы ты уезжал… — трезвый остаток Реми в недрах себя уже проклинает активную, пьяную часть, — И вообще, ты ничего мне не рассказывал о своей семье. — Так ты тоже! Ой, слушай, давай о другом, пожалуйста.

***

Зрение очень подводит, вестибулярный аппарат трещит по швам, а язык настолько расплёлся, что совсем скоро эта фраза будет играть в прямом смысле. Ремингтон абсолютно потерял смысл раздумывания над своими словами, Эмерсон уже не находил в услышанном ничего сомнительного или странного. — Вот ты живёшь, денег столько, хоть камин ими разжигай, почему не прыгаешь каждый день от счастья? Я не понима‐аю‐ю… — Думаешь, деньги всё решают? Да, но на счастье как-то нет причины, эу, — Барретт почувствовал, что на его плечо легла голова Ремингтона, — Так, давай без этих нежностей телячьих. — А что так? — выпрямился и улыбнулся, — Не нравится? — ткнул пальцем в бок друга, последовало ожидаемое «ай», что только сильнее вызвало неизвестное желание побесить. Рассудок отправился глубоко в задницу, его крики остановиться залились уже допитой бутылкой джина. — Ремингтон, блять, ну зачем ты это делаешь, — нет желания сопротивляться, Эмс просто лениво повернул голову к другу. — Ты чё такой недотрога, а? — ещё раз ткнул, уже отстраняясь от стенки, — А зря‐я, я очень тактильный, по секрету! — Буду знать. Ремингтон, перестань! — начал взаимную атаку, пытаясь схватить Лейта за руки и остановить вопиющую бестактность, — Блять, доиграешься! — подступила уже какая-то там по счёту волна помутнения в разуме, стало совсем весело. — А если я захочу обниматься, — вывернулся из хватки, — То что? Ударишь, м‐м? — пар от холода скоро развеялся, но снова появился из-за учащённого дыхания. — Не ударю, конечно! — получилось крепко схватиться за запястья Ремингтона. Совершенно случайным образом размытость в пространстве приказала потянуть собственные руки на себя — видимо, Барретт подумал, что так сможет полностью обездвижить Лейта. Не получилось, и это ещё мягко сказано! Ремингтон буквально врезался в грудь Эмерсона, пришлось быстро находить опору за спиной друга, чтобы совсем не развалиться на нём. — Ну вот, а сам меня к себе притягиваешь… — Лейт не спешит возвращаться на своё место. Его чем-то зацепил вид некрепкого взгляда напротив. Так близко глаза Барретта, отражающие полное спокойствие, вызвали непростительную и абсолютно неожиданную реакцию, Реми манерно цокнул языком, закатывая глаза. — Бля‐ять, а как ты относишься к поцелуям с друзьями?