Разомкнуть это пространство

Недели превращались в месяц, месяц уже медленно двигался ко второму. Ничего особо не менялось. Каждый день одинаковый: учёба‐домой‐домашка, учёба‐домой‐домашка. Единственное, что создало яркий контраст с началом учебного года — дружба Ремингтона и Эмерсона. Не без ссор, но и не без приятных моментов. Барретт откинул попытки забить на парня из его параллели. В меру доставуч, имеет много хороших качеств. Если вкратце — неплохой друг. Аналогичное мнение разделял Ремингтон. Но, как вы помните, никто из них и не думал, что общение продлится больше двух недель. Несмотря на схожие вкусы почти во всём, парни слишком разные. Часто бесило хладнокровие Барретта: даже на самых страшных моментах в любом из множественного выбора любимых хорроров Реми, этот человек и глазом не моргал. О самых ненавистных учителях высказывался без капли агрессии, эмоциональные истории выслушивал, не поднимая брови… Странный. Стоит уточнить, их дружба действительно получилась крепкой настолько, что Лейт без сомнений разрешил Эмсу захаживать в гости в любое время дня и ночи, вкратце узнав о неких проблемах с отношениями Барретта и его родителей. «Не переживай, можешь приходить, когда захочешь. Моя мама не против, да и мне не особо сложно.» И правда, маме Ремингтона настолько сильно понравился загадочный, умный, скромный друг Лейта, что она проявляла больше инициативы в приглашении его на чай или ужин, чем сам Ремингтон. А вот родители Эмерсона просто не знали даже о появлении нового знакомого, что уж там хорошего друга. Барретт говорил: «Я в библиотеке уроки сделаю». И без проблем уходил к Рему. Сам того не осознавая, он начал принимать чужую квартиру за свою. Ту, где тебе рады. Там, где нет рук своих «надзирателей». Наверное, это и называется домом. Постоянно восхищала комната Ремингтона: «Неужели твоя мама ничего плохого не говорит про плакаты на стенах?» — довольно часто спрашивал парень, в очередной раз разглядывая творческий уголок, доставляющий всю ту же зависть, но уже по большей степени наслаждение.

***

— Эмс, давай сегодня ко мне сгоняем? Мама к врачу поедет, дом пустой будет, — с момента, как Лейт увидел в руках Барретта электронную сигарету, он сам подсел на них и теперь, разделяя всё тот же узкий подоконник в школьном туалете, они поочерёдно делали затяжки с приятным ненавязчивым ароматом, перекидываясь редкими фразами. А когда разговор заходил в полный тупик, но пообщаться хотелось, парни, как ни странно, обсуждали отвратительно-некрасивый цвет стен: такой мерзкий голубой, словно создатели этого чуда без малейшего стеснения долбились в глаза. — Ты же знаешь, мне лишь бы дома меньше быть. — Понял, тогда после школы ко мне? — Ага. Ещё наверняка забавно было со стороны подслушивать за разговорами парней, когда у одного углублённое изучение литературы и общественных наук (в частности), а у другого — математика с физикой. — Как тебе, блять, интересно эти уравнения решать по шесть часов каждый день, кроме субботы и воскресенья? — Я бы сказал, что мне неинтересно, но, вспоминая нашу литературную классику, я становлюсь фанатом Ньютона! — Да ты даже не пытался понять смысл этих произведений! Мозгов не хватает, да? — А оно мне нахер не надо! Тепла с каждым месяцем становилось всё меньше, и сегодня термометр показывал плюс тринадцать градусов. В принципе, это не особо мешало: солнце есть, яркое, даже немного грело ещё. Листья пожелтели, а где-то покраснели, и, кажется, образ Эмерсона весь засиял на фоне таких красок. Его излюбленное серое пальто в коричневую клетку сейчас казалось куда более интересным на контрасте с палитрой тёплых кленовых оттенков. — Что делать будем? — А мы хоть раз задавались подобным вопросом, когда шли к тебе? — Тоже верно. А всё-таки… — в голосе замечалась тревога, слабая, но на некоторых нотах сильно выдавала себя. — Не знаю… Можем посмотреть что-то. Нихуя не страшные фильмы, жанр которых — ужасы, например? — Во‐первых, они страшные, а во‐вторых, нет. Не в настроении. Запах влажных листьев, шорох потёртых кед и редкое шмыгание носом — единственные компаньоны недолгой прогулки. Голова ещё тихо гудит после уроков, сортируя полезное и то, что забудется уже завтра. Успело пройти несколько минут, до того как Эмерсон удосужился спросить: — Почему не в настроении? Что-то в семье? Кажется, в точку попал. Ремингтон прикусил губу, а его брови нервно вздрогнули. — Я же говорил, что мама к врачу пошла? — Да. — У неё порок сердца, уже даже в сердечную недостаточность перетекло. Курение с такой болезнью противопоказано, но она очень много курит. На днях плоховато ей стало… Лейт уставился в ноги, затем сделал глубокий, рваный вздох: — Я не знаю, как ещё просить её не курить. Слишком далека от Эмерсона такая забота и любовь к своей матери, но, слава всему сущему, он умеет думать, и, бывает, его мысли формулируют удовлетворительные фразы: — Она сейчас у врача, она в безопасности. А тебе следует абстрагироваться. В ближайшие несколько часов всё однозначно будет хорошо, а потом, признаюсь, никто не знает, что будет, но сейчас всё точно хорошо, нужно зациклиться в этом моменте. Отдохни. Я могу пойти к себе, если нужно. — Нет, не нужно, — вырвался испуг. — Ладно, тогда мы просто посидим дома. Сейчас всё будет хорошо. В ответ последовал краткий кивок головой, а дальше — долгое молчание. Каждый думал о своём: Ремингтон о маме, Эмерсон каким-то образом улавливал волны тревоги и буквально мечтал их сбить, короче, хотел он отвлечь товарища: — Ты видел, что новый трек вышел? Лейт вынырнул из раздумий, моментально ожил: — Что? У кого? — Угада‐ай.

***

Когда тишина становится излишне заметной, Ремингтон начинает марафон наитупейших историй из детства, юношества, и ну хотя бы с прошлой недели. Не важно, что именно попадётся на язык — повествование, как пожилой мужчина в автобусе сердечный приступ словил, или как Ремингтон жвачку купил. В любом случае, Эмерсон не всегда во внимании, он же весь в уроках: — И нахуя ты их так задрачиваешь… — Я уже рассказывал. Вообще, если ты не забыл, я типа в библиотеке, — говорил, одновременно переписывая упражнение красивым, почти каллиграфическим почерком. Ни единой помарки. Настолько чистая тетрадь Лейту даже во снах не виделась. — Твои родаки правда такие требовательные? — Не хочу обсуждать, — недолгая пауза — либо Эмс задумался о написанном, либо не был уверен в продолжении фразы. — Да. Очень требовательные. — Пиздец. Никогда не понимал такое. Почему нельзя просто дать человеку то, что он хочет сам? Почему нужно навязывать бесполезные обязательства… — Сам не понимаю, Рем. Их убеждения просто отвратительны, они не видят ничего, кроме успеха, игнорируют всё, что перед ним стоит, точнее, игнорируют все потери, которые перед ним стоят. Но если я не буду нормально учиться, я навсегда уеду из этого города. Что-то заколотилось внутри. — Серьёзно? — Ага, — поднял взгляд. — Разве похоже, что я шучу? — Нет. Как обычно! Любой хороший день обязательно грохнется в лужу грязи. Ремингтон заметно напугался. Конечно, узнавать, что твой единственный друг может просто из‐за малейшей ошибки исчезнуть навсегда — это не страшилки смотреть. В фильме всё нереальное, а тут… Кошмарно. Испуг окрасил и без этого бледное лицо в совсем мёртвый. — Ой, да всё хорошо будет. Я не собирался тебе тут трагедию устраивать. Учусь нормально, не уеду. — Уж постарайся… — чай перестал лезть в горло, вдобавок накатили мысли о матери. Голова резко дёрнулась, взгляд прицепился к Эмерсону. — Э‐эмс, очень сильно постарайся. Парень хмыкнул и кивнул. — Знал бы, что ты так распереживаешься, не говорил бы. — Ага, а потом бы пропал без причины! — Да не пропаду. Я хуёво учусь? Нет, вот и всё. Вмешалась тишина. Неприятная для Ремингтона тишина. Страшная и холодная. С детства молчание для Лейта являлось тревожным звоночком. Пустота звука никогда не означала что-то хорошее. В другой момент, на мозг нахлынули бы воспоминания, но наличие в комнате ещё одного человека не позволило сознанию прокрутить злую шутку. — Я на балкон выйду. Нечестность происходящего всегда заставляла Ремингтона вернуться с небес на землю. Ему хотелось бы побороть грёбаную загадку жизни: «Почему всё не так, как хочу я?», но кто‐ж знает ответ? Никто. Может, стоит попытаться найти этого «никто»? Бред, бред, бред. Уличный шум привёл мысли в порядок. Да, теперь можно и подумать. «Если он уедет, мы же будем продолжать общение. Может, даже в жизни как‐нибудь встретимся. Не всё так плохо, Ремингтон, зачем себя опять накручиваешь?» Однако что‐то не позволяло парню принимать за факт возможность Барретта остаться в городе. Всякое может случиться, увы, на это вряд ли повлияет сам Эмерсон. Как бы не старался. На самом деле, раздумия Ремингтона близки к истине. Он много не знает про родителей его друга, как‐то не удавалось слышать подробности. Барретт переводил тему, а Лейт не особо и сопротивлялся. — Да блять! — прилетел удар по столу. — Ремингтон, сука, ты сильно занят? — Я не сука, нет, не занят. — Тогда уйди с балкона и объясни тему! — просить помощи для Эмерсона — точно раздеться перед незнакомым человеком — очень стыдно. Но новый параграф по алгебре плевать хотел на морали. — Наиумнейший просит объяснить. — Ремингтон с удивлённой улыбкой посмотрел на учебник. — Алгебру? Уж не подумал бы. — Я тебя не все параграфы прошу вдолбить в мои мозги, а лишь это уравнение, — Эмерсон зло ткнул пальцем по заданию. — Не такой уж я и наиумнейший, — буркнул напоследок. Не назвал бы себя Ремингтон прямо очень разбирающимся в алгебре, но эту тему прошёл давно, даже контрольную на хороший балл написал. Парень выглянул из-за спины Барретта и наклонился ближе к учебнику, затем взял карандаш и на первом попавшемся листочке написал неизвестную для Эмерсона формулу. — Подставь всё под неё. — Что за формула? Впервые вижу. Проскочила гордая ухмылка. — Преобразовал изначальную формулу в эту. Вот, — листнул несколько страниц назад, указал на теоритическую часть. — Понял? Эмерсон сравнил написанное в учебнике и начирканное на листочке. — Точно, спасибо. — Зачем ты выбрал так много предметов? — Чтобы домашнего задания больше было. — А если серьёзно? По уши погружённый в уравнение Эмерсон со всем недовольством и нежеланием поднял голову, кинув взгляд вперёд, хоть Лейта он и не увидел, но тот понял, что обращаются к нему: — Каким образом ты нашёл в моей фразе хоть долю шутки, сарказма, иронии или даже метаиронии? — Да хер тебя знает! Ты себя со стороны не видел, я вообще почти никогда не понимаю твои эмоции! — Почти? Значит, я плохо стараюсь, жаль, — чиркнул в тетради «х=» и цокнул, поворачиваясь лицом к допросителю. — Короче, да, я выбрал уйму предметов, чтобы было больше домашки. Не люблю свободное время. Всё? — Да, — гордо разорвал зрительный контакт. — Спасибо, что ответил. Ремингтон сел за стул около и задержал внимание на учебнике. — Слушай. Дальше тема сложная идёт, может, я заранее помогу? — Сейчас, подожди, — парень вывел ответ, закрыл тетрадь. — Давай. Какое же удивление пришло к Лейту, который понял, что он, оказывается, разбирается в алгебре! Даже без выполнения домашнего задания его знания удовлетворительно обширны. Довольно полезное занятие — помогать кому‐то с непонятной темой. И другому в пользу, и самому себе. — Я дома! — раздался всё тот же уставший, но до трепета родной голос мамы, — Ой, мальчики, какой подарок! Привет, Эмерсон, привет, Реми! — Привет, мам! — Здравствуйте, — Эмерсон поёжился, но улыбки сдержать не смог. Правда прекрасная женщина. Она сумела за такой короткий промежуток времени стать роднее собственной матери. — Ой, сколько раз я говорила, что можно на «ты»! Ремингтон подлетел к родительнице, помог снять пальто и провел до дивана. — Ну что врач сказал? Всё хорошо? Миссис Стефани сделала глубокий вдох, отвела взгляд, затем широко улыбнулась: — Конечно! Всё хорошо, а как иначе? Её улыбка всегда поселяет настолько трогательные эмоции, что Реми заплакать готов каждый раз, когда лицезреет это прекрасное лицо. Мимические морщины стали ярче выделять эмоции, но не убавили красоты. Мама вся та же, что и пять, и десять лет назад, никогда не позволит своему сынку взгрустнуть, если видит, конечно. Замечательная, лучшая на свете. Таких нет больше и не будет! — Я пойду. — Что? Я только пришла! Ремингтон молча следит за Эмерсоном, вдруг торопящимся куда-то. — Не‐е, меня мои уже ждут. Наверное. По ушам пробило последнее слово, проговорённое буквально сквозь зубы. Барретт скоро собрал свои вещи, приблизился к выходу. — Ремингтон, спасибо, что объяснил! Всем пока. — Давай, пока‐пока, до завтра… Аккуратный стук защёлки, отдаляющиеся шаги, тишина. — Это он так из‐за меня? — Что? Нет, мам, его правда дома ждут! Поздно уже. Голову снова затянуло в тревогу. «Что ты недоговариваешь, Эмерсон?» А Эмерсон недоговаривает очень многое. Он не привык видеть родительскую любовь в самом чистом её проявлении, поэтому вся та же зависть движет им в подобные моменты, когда наблюдать за этими отвратительно желанными нежностями становится непереносимо сложно. В доме Барретта закон прост: он им хорошие результаты, они — ничего взамен. Он им плохие результаты — они устраивают ограничения и заваливают сына ещё большим количеством упрёков. Просто, но невероятно больно. Однако парень уже свыкся с поставленными канонами, поэтому, как бы ему не хотелось так делать, он начинает считать вид его воспитания адекватным, и более того — самым правильным. Правильный — не значит хороший, так? И Эмерсон с этим согласен, как ни с чем другим. Он действительно ощущает на себе всю мощь когнитивного диссонанса, когда видит потепление во взгляде Ремингтона на маму. Разговаривая со стенами домов, по дороге к своему обителю гадства, Барретт задаётся вопросами, а самый сложный звучит вслух, отражаясь от ровных ледяных кирпичей сломанным эхом: — Зачем они любят? Ох, милый Эмерсон, тебе ещё не раз придётся отрицать свою зависть и прятать её за настолько глупыми вопросами, ответы на которые ты сформулируешь куда лучше, чем Ремингтон.