Детка, я твой андерграунд

***

      Молодой парень, прячась в темноте зловонного переулка, нервно переминается с ноги на ногу. В очередной раз бросает быстрый взгляд на хромированную сталь своих наручных часов, сдержанно выдыхает и подкуривает пятую за последние полчаса сигарету. Из глубины переулка доносится резкий шум распахнувшейся металлической двери, заставляя парня спрятать окурок за спину, скрывая огонек, и прислониться лопатками к обшарпанной стене.       − Еще раз здесь увижу, я твою глотку разбитым стеклом набью! — разъяренно выплевывает амбалистый бородатый бармен, выкидывая за шиворот изношенной кожанки несопротивляющееся тело из служебного входа бара. Неизвестный, с трудом стоя, от сильного броска не удерживает равновесие и, впечатавшись в мусорный бак, падает на грязный асфальт. Бородач, освещенный тусклой лампой под козырьком двери, раздраженно сплевывает, бросает последний взгляд на лежащего, мельком оглядывает пустой переулок и возвращается внутрь, с лязгом захлопывая дверь.       Длинное худое тело ежится на асфальте, собирая силы, приподнимается на руках, языком собирает со своей сочащейся губы кровь, сплевывает ее на асфальт и, рывком перевернувшись, падает на спину, распластавшись. Сквозь темно-шоколадные слипшиеся пряди всматривается во мглу ночного неба.       Негромкие медленно приближающиеся шаги со стороны улицы не вызывают в нем и грамма интереса или страха. Он так и лежит, пьяным взглядом залипая на быстро перемежающиеся темные облака. Незнакомая фигура подходит к нему практически вплотную и садится на корточки.       − Ты Ви? — сдержанный голос звучит холоднее задувающего в переулок весеннего ветра. — Виктори? Победа?       − А что, не заметно? — уголком губ дерзко скалится шатен, переводя бесстрашный взгляд на незнакомца.       Суровый, взрослый взгляд черных глаз буравит лежащего парня, совершенно не сочетаясь с по-детски пухлыми губами. Сжатые челюсти вырисовывают острые скулы молодого лица, на высокий лоб из растрепавшейся укладки спадает пара прядей цвета пера ворона. Густые брови сосредоточенно сведены, крылья прямого носа несильно раздуваются.       − Заметно.       Брюнет отвечает грубо, будто презрительно, затягиваясь и опуская локти на свои разведенные колени, продолжая задумчиво всматриваться в лицо «победителя» этой жизни, будто принимая внутри какое-то неприятное решение.       Ви прослеживает траекторию зажженной сигареты, мельком окидывая внешность незнакомца. На шее аккуратным узлом затянут кашемировый легкий шарф, под распахнутой черной курткой виднеется бордовый пиджак с гербом элитной школы, белоснежная рубашка и темно-синий галстук в белую полоску. Лежащий парень, удивленно приподняв бровь, еще несколько секунд изучающе скользит взглядом по столь несоответствующему месту внешнему виду брюнета, снова возвращается к тлеющей сигарете, а затем хмыкает и отворачивается обратно к небу.       − Ты песочницей ошибся, золотой мальчик, — слизывает снова обильно выступившую на губе кровь.       − А тебя, видимо, за это и бьют постоянно, что ты всем пытаешься указать их место? — ледяным тоном откликается незнакомец. — У нас есть кое-что общее, и мы можем помочь друг другу. Поэтому я здесь.       − Тебе лет-то сколько? — фыркает шатен в небо. — Ты меня с кем-то перепутал, малец. У меня нет ничего общего с отпрысками богатеньких родителей.       − Мне семнадцать, — терпеливо отвечает школьник и снова затягивается. — Имя Фрейзер тебе ни о чем не говорит?       − Впервые слышу, — недовольно хмурится лежащий парень, а затем снова переводит взгляд на тающую желанную сигарету.       − Хочешь? — придвигает тлеющий тонкий предмет незнакомец, проследив за чужим взглядом. — Выслушай меня, и я тебе всю пачку отдам.       Длинные, тонкие, слегка испачканные в пыли и засохшей крови пальцы с затвердевшими мозолями на подушечках тянутся к сигарете и перенимают ее из чистых, ухоженных, почти аристократичных крепких рук.       Парень брезгливо морщится, достает из кармана своих серых классических брюк тканевый белоснежный платок и принимается вытирать пальцы, будто только что не мимолетно коснулся чужих пальцев, а запустил руку в липкий мазут.       − Он тебе жизнь подпортил, − продолжая настойчиво оттирать невидимую грязь, − и не тебе одному.       − И как же золотой мальчик вроде тебя умудрился пересечься с таким человеком? — недоверчиво хмурится шатен, с удовольствием пуская по легким густой дым.       − Я и не пересекался, — твердо произносит, аккуратно складывая свой платок и убирая его обратно в карман, — мой одноклассник оказался не в том месте, не в то время. Фрейзер буквально выжил его и его семью из города. Кажется, с тобой произошло что-то похожее, да? — наивно и открыто выкладывает карты на стол школьник, смотря не по годам серьезным взглядом. — Я могу помочь с ним разобраться, а ты мне можешь помочь в этом, — и замечая, как шатен хмурится, будто слышит нелепый бред, добавляет: — я заплачу. Пятьдесят баксов сейчас и сто когда закончим.              Пренебрежительно оглядывая изношенную и потрепанную кожанку, протертые грязные джинсы и сбитые кеды с трещинами и заломами, делает вывод:               — Деньги тебе явно не помешают.       − Друг твой, что ли, был? — непонимающе пялится распластавшийся на асфальте человек.       − Нет, я же сказал − одноклассник.       − Тогда нахуй? — еще сильнее сводит лохматые, но изящно изогнутые брови.       − Потому что это справедливо! — серьезно отрезает школьник взрослым бархатистым голосом.       Ви на секунду замирает, всматриваясь в непоколебимый взгляд черных глаз, а затем разражается громким хохотом, сгибаясь и прижимая руку к животу.       − Ты… − с трудом произнося слова сквозь искренний смех, − … золотой мальчик из элитной школы… − приступ хохота волнами раскатывается по мышцам, болью отдаваясь в избитом теле, —… справедливость решил восстановить? — от смеха в уголках карих глаз скапливаются слезы. — Школьник решил поиграть в одинокого мстителя? — гогот практически до кашля дерет связки. — Борец за справедливость? Поборник морали? Злые богатенькие родители за «тройку» приставку отобрали? — наконец, заходится кашлем.       − Забудь.       Поборник морали и он же одинокий мститель выдыхает сквозь зубы, поднимается на ноги и разворачивается в сторону выхода из переулка.       − Постой! — с трудом давя безостановочный смех.       Парень раздраженно стискивает челюсть, но останавливается и оборачивается.       − Ты мне пачку сигарет задолжал, — улыбается Ви, с теплотой глядя на наивного ребенка, пытающегося играть во взрослые игры.       Незнакомец недовольно цыкает, из кармана куртки достает пачку и, в два шага снова приблизившись к уже сидящему парню, бросает ему в грудь. Тот негромко присвистывает и разочарованно вытряхивает последнюю сигарету.       − Так дела не делаются, малец, — наигранно строго отчитывает школьника. — Кто ж с тобой работать будет, если ты свои слова не держишь? А те обещанные 150 баксов будут из банка приколов, наверное?       − Тебе-то что, ты уже все равно от них отказался, — цедит младший сквозь зубы.       − Не в том я положении, малец, чтоб от бабла отказываться, — приподнимая уголок губ, — только вот, − демонстративно встряхивая пустой пачкой, − ненадежный ты малый, похоже. Трепач.                    Брюнет раздраженно трет свой лоб, будто стараясь себя сдержать, а затем извлекает из кармана купюру в пятьдесят долларов и кидает ее этому хохмачу, снова садясь на корточки в нескольких сантиметрах от него.       − Деньги настоящие. Про сигареты я тебе сказал, что отдам пачку, я ее отдал. Сколько там оставалось, не оговаривалось, так что не смей ставить под сомнение мою добросовестность. А еще раз меня мальцом назовешь, я тебе губу твою с другой стороны разобью, еще месяц будешь кровь слизывать, понял меня?              Он поднимает суровый темный взгляд и впивается им прямо в смеющиеся медовые радужки.       − Понял. Как не понять? — опять с трудом сдерживая смех.       Школьник перед ним выглядел вообще довольно внушительно, хотя на самом деле был младше всего на два года. Его телосложение было массивным и спортивным, разъяренный взгляд не допускал компромиссов, сталь баритона отдавала льдом, намерения звучали твердо и серьезно, но почему-то за всем этим проглядывал такой умилительный наивный мальчик, что хохот рвался сам по себе.       — Как же мне к тебе обращаться прикажешь? — интересуется, давя нахальную улыбку.       − Чонгук, — выдыхает тот, поднимаясь на ноги.       − А меня Тэхен зовут, — протягивая руку. — Поможешь встать, Чонгук?       Младший бросил брезгливый взгляд на испачканную руку и отвернулся.       − Сам справишься.       − Ну дела… — игриво-недовольно цыкает старший, самостоятельно поднимаясь на ноги и отряхивая джинсы, а затем, догнав удаляющегося из переулка парня, одергивает его за рукав. — Куда ты так втопил?       Чонгук недовольно морщится, снова доставая платок и отряхивая им рукав куртки.       − Мне идти пора, — бросая взгляд на свои наручные часы, — и не трогай меня больше грязными руками…. — снова пренебрежительно осматривая своего нового союзника. — Вообще меня больше не трогай... — он отворачивается и на ходу чеканит: — Завтра в шесть вечера у моста на выходе из центрального парка. Не опаздывай, а то не видать тебе остальных денег.       − Пиздец ты неженка, — усмехается Тэхен. — Тяжело нам с такими твоими заскоками работать будет, детка! — кричит вслед удаляющейся фигуре, которая с силой сжала кулаки, но не обернулась и растворилась в пустынной улице, покинув переулок.       Заливистый смех старшего доносился до ушей Чонгука еще несколько долгих секунд, пока он не свернул на другую улицу.

***

      Легкий ветерок колышет блестящую на солнце молодую траву, пробивающуюся из начинающей прогреваться земли. Негромкое кряканье уток, борющихся за хлеб, который дети бросают с моста, доносится до отдаленной лавочки. По дорожкам вечернего парка неторопливо гуляют прохожие, увлеченные собственными мыслями и разговорами. На деревьях пробивается первая листва, распускающиеся цветы источают слабый аромат свежести и сладости. Безмятежная обстановка парка каждым своим метром демонстрирует красоту зарождающейся жизни.       − Прикинь, проснулся сегодня, решил, что меня так сильно по голове вчера огрели, что мне все это привиделось! — оживленно и громко врывается Тэхен в спокойствие обстановки, приближаясь к лавочке, на которой сидит моментально напрягшийся младший. — А нет, вот он ты, как штык!       − Заткнись, — шипит Чонгук, нервно осматриваясь по сторонам. — Сядь туда, — затылком кивая на другую лавочку позади себя.       − Чё? — с сомнением морщится парень, застыв в нескольких сантиметрах от опрятной и строгой фигуры.       — Сделай вид, что мы не знакомы, — увлеченно всматривается в глубину парка, освещенного теплыми лучами вечернего солнца.       − Ты фильмов про шпионов пересмотрел? — цыкает и падает рядом на ту же лавочку, игнорируя слова младшего.       − Нас не должны видеть вместе, — раздраженно давит из себя Чонгук, стискивая зубы, борясь с подкатывающей злостью.       − Раз ты решил поиграть в суровый и жестокий взрослый мир, тебе придется многому научиться.       Тэхён закидывает ногу на ногу, придвигаясь ближе и вольготно раскладывая руки на спинку лавочки позади широких плеч. Продолжает как ни в чём ни бывало:       — Урок номер один, детка: всем на тебя насрать.       − Руку убери, — цедит Чонгук, гипнотизируя одну точку перед собой.       − Урок номер два: такой брезгливой неженкой ты долго не проживешь, — зачем-то перешел на шепот, приблизившись к чужому уху.       − Какой же ты, блять, мерзкий… — закатывая глаза. На скулах заиграли желваки.       − Вообще-то я в ду́ше был всего час назад, — будто обижено поджимает губы и все же убирает руку, отодвигаясь, — одежду чистую надел, − расправляя белую футболку с выцветшим рисунком пальм и оттряхивая голубые рваные джинсы, − куртку почистил, − демонстративно щелкая по черной коже куртки, стряхивая пылинки, — шампунь мне обещал, что я буду пахнуть спелым инжиром, — грустным, почти плаксивым взглядом возвращаясь к Чонгуку. — Я такой отвратительный? — тонкая полоса розовых губ с небольшой ссадиной слегка подрагивает.       − Нет.              Он выпалил это даже для самого́ себя неожиданно и обреченно, опешив от такого уязвленного вида Тэхёна, ощутив укол совести за свое высказывание. Сегодня тот и правда выглядел иначе, чем вчера. На длинных, тонких пальцах с мозолями и коротко постриженными ногтями не было вчерашней грязи, они выглядели даже изящно в своих плавных движениях. Пушистые темно-каштановые пряди слегка завивались и блестели на солнце, спадая на лицо. Вчерашние тусклые глаза сегодня горели жизнью и медом обволакивали радужку. Худое тело не смотрелось больше жалко, хрупкие плечи были расправлены, а острый подбородок был гордо поднят. Вчерашнего запаха зловонного переулка будто и не бывало, от шатена действительно пахло чем-то сладким и вкусным. Чонгуку с детства прививали чувство эстетики, и, если объективно посмотреть, юноша рядом с ним по-своему эстетичен. Одеть его в строгий костюм прямо сейчас, и наверняка его нельзя будет отличить от сливок общества. Внутри скребёт что-то неприятное, порожденное собственной несправедливой предвзятостью к этому явно задетому парню.       − Ты не отвратительный, — виновато опускает голову младший.       − Ну и славно! — вмиг смахивая с лица уязвленное выражение, довольно откидывается локтями на спинку лавочки и запрокидывает голову, подставляя смуглое лицо лучам вечернего солнца. — А то я спер этот шампунь в хостеле у какой-то проститутки, торгующей собой и гомеопатией. Не уверен, что содержимое соответствует упаковке, да и вообще предпочту не знать, что там.       − Мерзкий, блять! − восклицает Чонгук, жмурясь.       Тэхен разражается звонким хохотом.       − Урок номер три, детка. Не верь всему, что видишь и слышишь, — с блаженством на губах всматривается он в чистое небо. — Так что там тебе от меня нужно?       Брюнет достает из-за пазухи толстую серую папку и вдавливает ее в грудь собеседника, не смотря на него больше.       − Там все, что я успел найти.       Тэхён удивленно листает ворох бумаг, а его густые брови ползут вверх. Несколько десятков, а, может, и сотня страниц — здесь печатный текст, заметки аккуратным убористым почерком, фотографии, графики, списки контактов, карты и еще черт знает что. Всё было структурировано, уложено в объёмную папку, пронумеровано, отмечено закладками, цветными выделителями и идеально ровными овалами.       − Твою ма-ать… — тихо протягивает старший, увлеченно рассматривая скорее оформление, чем содержимое. — Это что за конспект прилежной восьмиклассницы? Ты сколько времени на него убил?       − Я три месяца добывал информацию на Фрейзера, — снова спокойным и сдержанным голосом заговорил младший.       − Ты три месяца компендиум составлял, — присвистнул Тэхен, захлопывая папку и поворачиваясь на школьника. — Эту дичь, − укладывая папку на чужие колени, − положи в коробочку, обмотай бантиком и отправь квалифицированному психиатру. Он побольше меня возьмет, но пользы тоже больше будет, поверь, — переводит взгляд на деревья и одними губами шепчет ошарашенное «вау». — Знаешь, полтинник я тебе не верну — все же сюда я приперся. Но мне как-то совесть не позволяет подыгрывать тебе в твоей странной одержимости. Ты уж это… давай с походом к врачу не затягивай, — поднимается со своего места и собирается уходить.       − Тебя каждые три дня из баров по всему городу за шкирку выкидывают, по асфальту валяют и грязью поливают, а проблемы у меня? — в серьезном строгом голосе звучат нотки возмущения. — Твой необремененный мыслями мозг не задается даже вопросом, как я на тебя вышел? — бросает громче в спину. — Устраивает жалкая жизнь, до которой тебя довели?!       Тэхен останавливается, запрокидывает голову к небу и коротко смеется, а затем разворачивается, подходит к брюнету, садится перед ним на корточки и устраивает костлявые локти на чужих коленях.       − Скажи мне, золотце, а чем твоя жизнь лучше моей? — обманчиво ласково заглядывая в чужие глаза. — Ты каждый день ходишь в свою школу для богатеньких отпрысков, заучиваешь тонны неинтересной информации, может, посещаешь миллиард высокодуховных творческих кружков, возвращаешься, наверняка, в огромный пустой дом, где туда-сюда снуют чужие люди, которые стирают твои белые платочки, готовят то, что тебе нужно есть, а не хочется, наглаживают твой славный пиджачок. По вечерам, может, по праздникам ты вместе с родителями садишься за невъебенно огромный обеденный стол, за которым, чтобы тебя услышали, нужно еще докричаться, и рассказываешь, каких ничтожных и бесполезных успехов ты достиг, чтобы получить каплю такого необходимого одобрения в глазах своих суровых родителей. А вечерами, сделав всю домашку, естественно, ты достаешь свои карандашики и скрупулезно расчерчиваешь новые листики, чтобы вложить их в толстую папочку, потому что так тебе кажется, что ты делаешь хоть что-то ценное. Потому что так тебе не тошно от твоей собственной жизни. А теперь ответь мне, разве твоя жизнь не жалкая?       − Я хотя бы что-то пытаюсь делать, — с трудом сохраняет холодную невозмутимость школьник, ощущая, как незнакомое липкое чувство заполняет грудную клетку.       − О, так я угадал? — забавляется старший, поднимаясь на ноги. — Что, прям по всем пунктам? — удовлетворённо падает обратно на лавочку.       − По выходным, — выдыхает Чонгук, пряча папку за пазуху. — Родители приезжают по выходным. И стол не такой уж огромный.       Тэхен усмехается.       − Откуда ты….       − Мальчик в школьной форме заявляется в богом забытый переулок, чтобы бросить в меня деньгами, упрекнуть в неподобающем образе жизни, окатить презрением и прикрыться борьбой за высшую цель, — приподнимая бровь и устремляя взгляд на собеседника. — Ты серьезно спрашиваешь, откуда я это все знаю? — хмыкает он. — Вас там, − пальцем поддевая край куртки, чтобы ткнуть в герб школы на форме, − такими штампуют. Перебесишься.              Спустя несколько минут молчания Чонгук снова подал слегка потерянный голос:       − Он был славным.       − Кто?       − Одноклассник, про которого я говорил, — поворачиваясь к собеседнику, — ты тоже, может, когда-то был славным.       − Не, я всегда был таким, — усмехается тот.       − Не могу я забить, понимаешь? — зрачками высверливает дыру в Тэхёне. — Если в моих силах сделать хоть что-то, я это сделаю. Считаешь это юношеским максимализмом? Считаешь, что богатенький мальчик просто с жиру бесится и развлечение себе придумывает? Да как угодно, — снова становясь по-взрослому серьезным и строгим. — Я даю тебе возможность подзаработать и расквитаться за то, как с тобой поступили. Мои причины тебя ебать не должны.       Старший задумчиво нахмурился, кончиком языка поддевая ранку на верхней губе, потом хмыкнул своим мыслям и решительно уставился на собеседника. И неожиданно:       − Я жрать хочу, — лениво поднимается, запуская руки в карманы куртки. − Пойдем, покормишь меня, и сам расскажешь все с самого начала. Не буду я в этих, − кивая на грудь младшего, у которой спрятана папка, − твоих каракулях копаться.       У Чонгука нервно дергается глаз, он крепче стискивает зубы, оглядывается по сторонам, но все же поднимается и следует за худой фигурой, которая вальяжной походкой направляется к выходу из парка.       *       Пока Тэхен с завидным аппетитом уплетал огромный сочный бургер, закусывая хрустящими дольками картошки и запивая дешевым холодным пивом, он внимательно слушал размеренную речь младшего, периодически хмурясь и цокая, но не перебивая.       Четыре месяца назад один из одноклассников стал появляться в школе со следами побоев. Не то, чтобы тогда Чонгуку было до этого сильное дело, просто в обстановке элитной школы это сильно бросалось в глаза. Спустя еще неделю поползли слухи, что его семья на грани банкротства, а отец находится под следствием. Чувство собственного превосходства начало окутывать других ребят из класса, и над тем парнем начали издеваться. Игры богатеньких детей в этой школе всегда были довольно жестокими. А Чонгуку всегда это было неинтересно. В этот раз он тоже безразлично наблюдал со стороны, не вникая в подробности и продолжая заниматься своими делами. В один из дней он задержался на занятиях по фортепиано и, уже покидая гардеробную, услышал тихий и жалобный всхлип. Чонгук пошел на звук в закуток между шкафчиками и оторопел. Раздетый до трусов дрожащий парень сидел, забившись в темный угол. Он прижимал колени к груди руками, на запястьях которых были свежие следы от веревки. Опухший глаз сочился влагой, обветренные губы подрагивали, а взгляд невидяще устремлялся куда-то в пол. На приближающийся звук шагов тельце лишь жалостливо вздрогнуло, стараясь вжаться плотнее в стену. Такого Чонгук еще не видел. Он наблюдал, как школьники, подвергшиеся издевательствам, возвращались в школу на следующий день или через неделю, приведя себя в относительно ухоженный вид и сохраняя лишь боязливую взвинченность походки, приобретая страх резких движений и громких звуков. Это он видел, да, но ему не было до этого никакого дела. Раз возвращаются, значит, все не так плохо. Раз допускают к себе такое отношение, значит, слабые. Раз слабые, значит, это их выбор. Но он никогда не видел, как выглядят жертвы издевательств сразу после акта насилия.       Отвращение смешалось в нем с жалостью и непонятной горечью. Чонгук присел напротив запуганного комка и долго просто смотрел, пытаясь понять свои чувства. Ему было противно. Он не любил пачкать руки, любил смотреть только на то, что выглядит аккуратно и красиво. Он брезговал дотрагиваться до грязного, избитого парня. Это он понимал. А вот чего он не понимал, и это было для него новым — поглощающая жалость и желание починить поломанное, а еще непонятно откуда взявшееся чувство вины. Будто он был в первых рядах тех, кто причинил такую боль другому человеку. Будто его бездействие и равнодушие равносильно ожесточенному рукоприкладству. Комок поднял на него заплаканный взгляд и прошептал тихое «помоги», а у Чонгука сердце сжалось незнакомой болью, которой прежде он никогда не испытывал.       Пока он осторожно, борясь с подкатывающей тошнотой из-за своей брезгливости, помогал парню умываться и одеваться в свою запасную одежду, одноклассник тихо, неохотно отвечал на осторожные вопросы. Все началось с того, что мальчик стал свидетелем, как один мужчина выбил колено другому. Замеченным свидетелем. В тот раз он сам отделался ударом по лицу, но задетая чинная гордость привела его и его семью в полицейский участок. С того дня вся привычная, распланированная жизнь начала рушиться на глазах.       Фрейзер. Так звали мужчину, который сломал чужое колено, который затем неоднократно подсылал людей, чтобы запугать мальчика, который приложил свои далеко тянущиеся руки к бизнесу его отца, что и привело к унижениям в школе и к состоянию дрожащего бесформенного комка. Водитель Чонгука подвез парня к его дому, и одноклассник, болезненно морщась и вылезая с заднего сидения, так тепло посмотрел на своего спасителя и так искренне улыбнулся, шепча благодарности, что у Чонгука снова сжалось сердце. Он не заслужил и доли этих благодарностей. Он мог предотвратить такие последствия, но ему не было до этого никакого дела, он этого не сделал.       Темный взгляд гипнотизировал ночные мелькающие улицы, пока автомобиль вез его хозяина в огромный, дорого обставленный дом, вез в идеальную жизнь. Перед глазами стоял жалкий вид славного парня и только одно твердое решение зрело в голове — защитить. Больше Чонгук не позволит никому к нему прикоснуться, он не позволит вообще такому ни с кем происходить в этой школе, он использует все ресурсы и связи своей семьи, чтобы помочь чужой. Раз он не сделал ничего раньше, он должен… нет, он обязан приложить все усилия, чтобы исправить что-то теперь. Но на следующий день тот одноклассник не появился. Он вообще больше не появился в школе. Его семья забрала заявление из полиции и, наспех бросив свой дом, уехала. Никто не знал, куда. Чонгук не знал, куда. Он не защитил.       Через месяц школа избавилась от каждого из пятерки тех издевающихся старшеклассников. Это было нетрудно. Подставлять, нарывать грязь на неосторожных, самоуверенных детишек и анонимно обличать их перед администрацией школы Чонгуку удалось практически играючи. Но разъедающее чувство вины не утихало. Еще один виновный не был наказан.       Приличная сумма карманных денег ушла на то, чтобы достать полицейские отчеты, уйма времени — на сбор информации о деятельности Фрейзера, на неумелую слежку после уроков и дополнительных занятий, на поиски хоть каких-то зацепок. За три месяца Чонгук несколько раз стал свидетелем жестких избиений, даже заснял что-то на свой телефон и отправил в участок. Но по анонимной заявке, пришедшей по почте, никто не стал возбуждать уголовное дело, а жертвы исчезали из города.       Ближе всего удалось подобраться неделю назад, когда, заплатив уборщику ночного клуба, Чонгук получил на руки снимок одного из ящиков стола Фрейзера. Содержимое было заполнено папками с ярлычками имен. Именно эти ярлычки Чонгук и стал изучать. Там была фамилия его одноклассника, еще несколько фамилий и кличек людей, которых он найти не смог, а также ярлычок с надписью «Ви». Это имя школьник уже видел, пока изучал деятельность клубов, принадлежащих Фрейзеру. Это была кличка одного из музыкантов группы, которая несколько месяцев выступала там. Группа распалась, её участники залегли на дно или уехали из города, а чтобы найти Ви, Чонгук за несколько дней побывал в таких омерзительных местах, от воспоминаний о которых хочется снова до пены намылиться. Он наблюдал издалека, как бывшего музыканта вышвыривали из одного бара за другим, и набирался сил, чтобы подойти. Этого до жути не хотелось, глядя на отбитого, взбалмошного молодого парня, но он был единственной зацепкой. Его имя было в том ящике, а значит, он тоже каким-то образом пострадал. И самое главное, в отличие от всех остальных, он не исчез.       − Смешной ты, конечно, — тянет Тэхен, когда Чонгук закончил свой рассказ, и проводит языком по струйке жира от бургера, которая стекает по ребру его кисти. — Лезешь, сам не понимаешь куда, и всё из-за того, что впервые остро ощутил несправедливость этого мира.       − Ты можешь хотя бы есть аккуратнее? — морщится младший, наблюдая за отвратительно некультурным действом.       − Я могу есть элегантнее светской дивы, − усмехаясь, − только какой в этом кайф, если ты не будешь так забавно реагировать? — игриво, издевательски стреляет глазами и нарочито неаккуратно запуская одну дольку картошки в соус и вместе с тонкими пальцами затягивая ее в рот, слизывая с них остатки. — Ну, я так понял, что твои шалости прокатили со школьниками, но не прокатывают здесь. От меня-то ты чего хочешь?       − Ты — потерпевший, — твердо произносит, чуть откидываясь на спинку дивана полупустого заведения, — ты можешь подать заявление, а я сделаю так, чтобы оно на этот раз было точно рассмотрено, предам огласке, Фрейзера посадят.       − Детка, до тебя до сих пор не дошло? — умиленно улыбается старший, прекращая свои демонстративные издевательства над едой. — Я остался в городе только потому, что не представляю угрозы. За что, ты думаешь, я могу его посадить? Во что ты лезешь? Ты же даже не знаешь, почему именно мое имя в том ящике.       − Так расскажи мне, — своим взрослым, бескомпромиссным взглядом буравит карие радужки.       Тэхен размашисто облизывает свою нижнюю губу, сминая бумажную салфетку в руке, откидывается на спинку и как-то хитро вглядывается в ответ, выдерживая напряженную паузу.       − У меня была группа, — начинает, подбирая слова, — мы выступали в клубе Фрейзера. У нас был контракт. Одним вечером я увидел то, что не должен был. Я бы и думать об этом забыл, не мое это дело. Да только на следующий день с нами разорвали контракт, мы потеряли стабильное место, потом каждый участник начал попадать в такие неприятности, из-за которых группа распалась. Мне подкинули кое-что, из-за чего меня отчислили из универа и чуть не посадили. Всего за неделю меня дискредитировали и разжаловали до уровня бесхозного маргинала. Мои слова не стоят ровным счетом ничерта, детка. А то, что я видел, немного посерьезнее сломанного колена. Поверь, твоя игра в мстителя не стоит той жизни, к которой это тебя может привести. Твоя нежная натура и беленькие ручки не готовы сталкиваться с выживанием.       − Ты меня постоянно отговариваешь, потому что сам слабак? — зло выдавливает из себя младший.       − А что, вызываю желание меня спасти? — усмехается.       − Поначалу, возможно. Пока не заговорил с тобой, — хмурится Чонгук, — чем больше с тобой общаюсь, тем больше тебе хочется просто врезать, — тяжело выдохнув, — но сейчас ты мой единственный вариант подобраться ближе.       − Ты слышишь меня вообще или тебе бурлящая кровь перепонки закладывает? — вздергивая брови. — Я никто и звать меня никак. Мое заявление даже рассматривать не станут.       − Ты можешь по-другому помочь, — невозмутимо настаивает Чонгук, — тебя там знают, ты можешь подобраться ближе.       − Скажи мне, ты идиот? — вытягивая губы в полосу. — Именно потому, что меня там знают, меня и на пушечный выстрел близко не подпустят. Еще за несколько кварталов оттуда шкуру спустят, наркотой натолкают, зашьют и презентом отправят в тюрьму или на кладбище. Ты не с простым задирой связаться хочешь, он наркотиками торгует, понимаешь ты это? — восклицает вспыльчиво.       Чонгук шикает и осторожно озирается, убеждаясь, что никто не слышал слегка повышенного голоса шатена.       — Но ты это уже знал… − удивленно шепчет Тэхен, откидываясь на спинку, ощущая волнами накатывающее осознание.       − У него есть планшет, с которым он не расстается ни на секунду. Думаю, если не всю, то все равно очень важную информацию он хранит в цифровом формате, — будто не заметив удивления собеседника, спокойно разъясняет младший.       − Нахуй ты мне изначально про драки затирал, если нацелился на этот аспект его деятельности? — непонимающе уставился Тэхен.       − Чтобы ты сам выдал, что тебе известно, — пожимает плечами Чонгук, заявляя это как само собой разумеющееся. — И я должен был понять, насколько тебе можно доверять.       − А ты не так прост, как могло показаться, — улыбка понимания поднимает уголки губ.       − Мне нужна информация с этого устройства. Или мне нужно оно. Плюс, нужен тот, кто сумеет расшифровать и достать данные, если с этим возникнут проблемы. У меня нет опыта в подобных вещах, и я не уверен, кому можно доверять, если нанимать людей на черном рынке. Поэтому мне нужен ты.       − Ты за кого меня принимаешь? — улыбается шире. — Думаешь, я сколочу тебе команду форсажа, которая будет бороться с преступностью? Я маргинальный музыкант, Чонгук, — пожимая плечами и разводя руки в стороны, — с меня нечего брать.       Школьник пронзительным, выжидающим взглядом буравит забавляющегося Тэхена, толкает язык за щеку, решаясь, и выкладывает оставшиеся карты на стол:       − Ты вырос в детском доме, год отучился на факультете информационной безопасности, играл и путешествовал с собственной группой, пятнадцать дней отсидел за подкинутые наркотики и каким-то образом избежал полного срока, оставшись в городе, а затем еще год скитался черт знает где, пока я не нашел тебя в обществе сомнительных личностей, которые тебя угощали выпивкой, прежде чем ты их чем-то доводил, и тебя с шумом вышвыривали из занюханных баров, где собираются явно не добропорядочные граждане. У тебя выходов и знаний о мире за пределами забора элитной школы намного больше, чем у меня. Команду ты мне, может, и не сколотишь, но пользу и полезные контакты из подпольного мира ты принести можешь.       Тэхен восхищённо присвистнул, ощущая, как внутри полыхает разгоревшийся внезапный восторг. Школьник оказался не таким уж невинно-глупым и наивным. Его способность раскапывать информацию и скрывать свои намерения действительно впечатляет и подкупает. С ним будет интересно.       − Так что? — строго спрашивает одинокий мститель. — Ты со мной?       − Детка, я твой андерграунд, — расплывается в широкой согласной улыбке Тэхен.

***

***