Детка, я твой андерграунд

Please don’t go, please don’t go,

I love you so, I love you so

Please don’t go, please don’t go,

I love you so, I love you so

Please break my heart

© Alt-J — Breezeblocks

      Жаклин неохотно издает тоскливые звуки, повинуясь мозолистым пальцам. Сыгранные аккорды растворяются в темноте и впитываются в деревянные балки старого чердака. Не к такой жизни она привыкла. Ей бы кричать ритмичным шаффлом на сцене, ей бы блестеть в свете стробоскопов, да хоть просто надрываться в шумном переходе, привлекая внимание торопливых прохожих. Но, пока где-то кто-то создает техно, ее обладатель грязнет в непривычном пост-роке, а она лишь подстраивается, как делала это всегда. Ее верность сродни верности собаки предателя. Жаклин следовала за Тэхеном в актовый зал неприветливого детдома и в гул клубной толпы. Она собирала в свой чехол деньги на улице и утешающе обволакивала гитариста звуком, позволяя не ощущать одиночества даже в кромешной пустоте старого театра. Она умела покорять, как покорила когда-то своего музыканта, а затем и Чонгука. Тэхен видел это в его глазах и не сомневался в чарующем воздействии своего ибанеза. В свою очередь Жаклин так искусно вливалась в биты, которые неопытный диджей из богатой семьи создавал на старенькой дешевой драм-машине все эти несколько недель, что сомнений не оставалось никаких –она тоже прониклась Чонгуком. Поэтому только она может сейчас разделить эту мрачную пустоту, повисшую рядом с лампочкой под потолком, выключенной неделю назад, ровно в тот момент, когда Детку с клочками души насильно оторвали от Тэхена и утащили прочь со склада. Да, царица определенно понимает это чувство, но пост-рок… Для ее искушенной электроникой сути это уже, наверное, слишком болезненно. А потому она капризно кусает своего гитариста звуком расстроенной струны.       Тэхен перестает перебирать аккорды и нежно проводит по грифу:       — Знаю, родная, — шепотом произносит, виновато сведя брови. — Знаю… Мне тоже больно… И страшно.       Жаклин понимающе молчит, а он наклоняется к ней ближе и еще тише добавляет:       — Только ты никому не рассказывай, ладно?       Она не расскажет. Впитает в себя этот страх, как делала десятки… сотни… тысячи раз за все эти годы, а потом задорно выплеснет бушующей энергией на радость какой-нибудь толпе. Но, если повезет, однажды она все же проговорится Чонгуку… Ему бы Тэхен разрешил…       Он тяжело выдыхает, откидывается спиной на стену, вытягивает ноги на пледах перед собой и, прижимая верный ибанез к груди, прикрывает глаза. Из распахнутого окна задувает легкий ветер летней ночи, тусклый лунный свет безоблачного неба с каждым часом крадется все дальше вглубь чердака, пробираясь к лабиринту наваленного театрального хлама. Тэхен не спит, в его голове мысли закатывают подпольные рейвы. Темноту пыльного помещения на миг озаряет огонек зажигалки, маргинал глубоко затягивается сигаретой, но легкие вместо дыма заполняются печалью воспоминаний.       Урок номер 666. Не кричи так о любви, Детка, когда тебя на глазах уводят все дальше… И не реви… Никогда не реви так горько, пожалуйста.       От одних этих образов, жгущих под закрытыми веками, Тэхен начинает задыхаться. Грудная клетка вздымается чаще, и ушибленные ребра острой болью напоминают о своем существовании. В громкий стук сердца, отдающийся на барабанных перепонках, вторгается скрип ржавой пожарной лестницы с улицы. Нелегальный обитатель чердака замирает, вслушиваясь, и скрип повторяется снова. Если это не случайный незваный гость или какой-нибудь заблудившийся блюститель порядка, то только один человек знает дорогу сюда… Тот человек, который сейчас никак не может оказаться здесь, но, если это все же он, Тэхен сам разревется отчаяннее, чем в том тоннеле метро или на проклятом складе. Он замирает вместе с собственным пульсом и, не дыша, с душераздирающей надеждой немигающими глазами смотрит на окно.       Забравшаяся по лестнице невысокая фигура на пару секунд закрывает собой весь лунный свет, а затем впрыгивает внутрь, тут же спотыкается о валяющуюся на полу кожанку, падает на пол, выругивается грозным «блять», потом переворачивается на спину, прижимает к груди, видимо, ушибленное колено и катается из стороны в сторону в тихой агонии, не издавая больше ни звука. Ни один Жеребец в жизни не смог бы заставить Юнги стонать от боли, что уж говорить о несчастных пыльных деревянных досках. Надежда Тэхена мощным прощальным аккордом ударяет его под дых. Он крепче жмет к себе Жаклин, опускает голову и грустно усмехается уголком губ.       Незваный гость перестает ерзать на полу и замирает, прислушиваясь.       — Существо, ты здесь?       Тэ продолжает молчать, дожидаясь, когда Сахарок привыкнет к темноте и в слабом лунном свете сам станет видеть так же четко, как Тэхен видит его. Не проходит и тридцати секунд, как между ними устанавливается зрительный контакт. Лицо Юнги не выражает вообще никаких эмоций, он так и лежит на полу и устало смотрит. Тэхен так же сухо смотрит в ответ, подносит зажженную сигарету к губам и крепко затягивается.       Сахарок кривится, поднимается, подходит ближе, садится рядом с ним на корточки, широко расставив колени, и опускает на них локти. Он мажет недовольным взглядом по Жаклин, молчаливо выдерживает еще одну затяжку, а затем все же начинает первым:       — Тебя это убьет.       — Притащился сюда, чтобы мне об этом сообщить? — хмыкает, выдыхая вуаль дыма.       — Притащился, чтобы устроить тебе лобовое столкновение ожиданий с реальностью.       — О, не, спасибо, — наигранно морщится Тэхен. — У меня неделю назад уже было одно. Мне не понравилось.       — Я о том же, — грубо проговаривает, а потом делает голос мягче и тихо просит: — Покажи.       — Все со мной в порядке, — закатывает глаза.       — Существо, — твердо осекает. — Убери гитару, пока я не выбросил ее в окно, и покажи мне.       Тэхен ворчит себе под нос что-то неразборчивое, но все же отнимает Жаклин от груди, осторожно кладет ее на подушки справа от себя и нежно накрывает одеялом, скрывая от глаз. Он тушит сигарету в консервной банке и, безынтересно уставившись куда-то вглубь театрального хлама, приподнимает край своей футболки до уровня ключиц.       Грубоватые, но теплые пальцы невесомо касаются его ребер.       — Начали светлеть, — подмечает Юнги, внимательно осматривая гематомы на грудной клетке. — Дышать не тяжело больше?              — Стало душновато с тех пор, как ты ввалился сюда, — невозмутимо пожимает плечом.       — Потерпишь как-нибудь, — огрызается Сахарок, продолжая аккуратно надавливать на сине-зеленые синяки.       — Паршивый из тебя врач. Ты лицензию в переходе купил?       — Ага, там же, где твои права. Так что квалифицированно запрещаю тебе курить, — он переводит касания с ребер на грудь и, задумчиво нахмурившись, начинает поглаживать большим пальцем старый шрам от сигаретного ожога. — Ты ел?       Аппетита у Тэхена нет настолько, что даже воздух глотать не хочется, но вслух он говорит совсем другое:       — Сыт по горло твоими нравоучениями.       Юнги поднимает какой-то болезненный взгляд и замирает, всматриваясь прямо в глаза. Он нежно продолжает поглаживать шрам, будто успокаивая этим себя самого, и, кажется, даже не дышит.       — Существо, — тихим хриплым шепотом, словно с мольбой, обращается он, — поиграл в рыцаря, и хватит. Пожалуйста, я прошу тебя, остановись.       Тэхен сглатывает комом застывшую горечь в горле, рассматривая в лунном свете лицо друга с измученной гримасой. Только Жаклин знает, как сильно он страшится жалости и боли в этих глазах. С самого детства не выносит. Уж лучше душные наставления, едкие упреки и честная злость, чем это. Потому что за «этим» стоит то, на что Тэхен ему никогда не сможет ответить, за «этим» стоит то, от чего до ненависти один шаг. В тишине летней ночи он слышит стук сердца Юнги, но этот ритм он никогда не сможет разделить.       Ви выдыхает, чуть склоняет голову вбок и слегка ехидно приподнимает уголок губ:       — Сахарок, поиграл в доктора, и хватит, — он провокационно дергает бровями, а затем отнимает руку Юнги от своей груди и опускает край футболки, пряча обнаженный торс вместе с оголенными чувствами. — Я же сказал, что сам справлюсь.       — Справишься? — переспрашивает, будто не понимает речь, сжимает в кулак ладонь, которой только что касался Тэхена, и прижимает ее к себе. — Справишься? — повторяет он, и на его лице боль сменяется раздражением.       Он поднимается на ноги, делает шаг назад, а затем коротко, но совсем не весело смеется, запрокинув голову, и впивается суровым взглядом.       — Справишься, значит? — зло усмехается, будто не веря в то, что только услышал. — Справишься, как когда об тебя в детдоме окурки тушили, когда я сбежал? Или как когда ты в тюрьме сидел две недели? Или как весь тот год, что ты бегало от меня, а Чимин твое лицо почти ни разу целым не видел? А, нет, подожди! — он демонстративно бьет себя по лбу. — Справишься так же, как неделю назад, когда ты, задыхаясь, заявилось ко мне в крови и грохнулось в отключке на несколько часов?       — Ну, так-то я из больнички к тебе пришел, так что крови там было не так уж много, не утрируй… — бурчит и начинает невинно хлопать глазами, поджав губы. — К тому же, у тебя там бывшая ветклиника, я подумал, раненное существо там должно смотреться гармоничненько…       — Ублюдочное, невыносимое…       — Да-да, — перебивает его Тэхен, расплываясь в улыбке. — Ты мне уже все высказал пару дней назад, забыл? Где-то между тем, как ты сказал Чимину, что перестанешь ему подкидывать заказы, если он продолжит мне помогать, и тем, как я тактично съебался.       — Существо, ты…       Юнги обрывает сам себя, утыкается лицом в ладони и раздраженно рычит в них, потом с силой проводит ими, оттягивая кожу, и только после этого выдыхает, чуть успокоившись.       Он вновь подходит к сидящему на пледах маргиналу и садится на корточки:       — Послушай, — суровым, но чуть менее злым голосом начинает, — он тебя втянул в какой-то кромешный пиздец. Тебя чуть не убили, и он после всего бросил тебя на том складе истекать кровью. А ты вместо того, чтобы спокойно зализывать раны, прешься в полуобморочном состоянии к его дому, выслеживаешь прислугу, подсылаешь к ней Чимина, и, когда тебе говорят, что в башне твоей принцессы нет, подбиваешь Чимина достать тебе базы данных частных психушек. Ты часами на этой неделе сидело без сна и сверяло какие-то фамилии. Что ты нашел? М?! Нихуя ты не нашел. Нет там его фамилии! Зацепился за какую-то первую попавшуюся, потому что твое, сука, калейдоскопное сознание сопоставило какие-то даты прошлого года и этого. А дальше что? В дурку за ним попрешься? Если тебя самого там не закроют, то посадят. Да даже если вытащишь ты свою принцессу, дальше что? М? Ну что, Существо? Что у тебя в голове? Думаешь, он так и будет таскаться с тобой? Очнись! Пока ты боролся за него, он боролся против чего-то другого! И ты, блять, вообще помнишь, кто его отец?!       — Он просил не решать за него, — неуверенным шепотом произносит Тэхен.       — Что? — переспрашивает Сахарок, не различая столь тихих слов после своего громкого запала.       — Чонгук просил дать ему выбор, — повторяет уже громче и смотрит слегка растерянным и неуверенным взглядом. — И он меня не бросал…       Юнги тяжело вздыхает, протягивает руку и сжимает в ней заледеневшую ладонь Тэхена:       — А я прошу тебя остановиться, — настойчиво и твердо смотрит прямо в глаза. — Моя просьба для тебя что-нибудь значит?       Маргинал утвердительно кивает.       — Что она для тебя значит? — ласковым и спокойным голосом спрашивает Сахарок. — Что пора снова держаться от меня подальше? Ответа не следует. Он и не нужен. Юнги слабо хмыкает, убирает свою руку от ладони Тэхена, переводит взгляд на мирно лежащую рядом Жаклин, и его скулы резко напрягаются. Он несколько секунд буравит ее ненавидящим взглядом, будто это снова ее вина, будто снова, как в детстве и как год назад она отнимает у него Тэхена. А затем он замахивается, но вместо деревянного корпуса неприкасаемой царицы удар приходится по едва покрывшейся коркой губе Ви. Юнги с ужасом шарахается назад, оседает на пол и отползает на метр.       — Прости… — хрипло шепчет он.       — И ты меня, — слабо улыбается Тэ, распрямляясь после того, как прикрыл собой свой бесценный ибанез.       Он утирает тыльной стороной ладони проступившую на губе кровь, пару секунд ее рассматривает, а потом его улыбка становится шире:       — Давно пора было это сделать. Ты еще долго продержался, — усмехается.       — Я не хотел…— выдыхает, с трудом осознавая реальность своего поступка.       — Знаю, Сахарок, — понимающе кивает маргинал и тепло улыбается.       Юнги отворачивается от этой улыбки, будто не в силах ее сейчас выдержать, поднимается, подходит к окну и, опираясь локтями на деревянную раму, смотрит в темноту ночного города. Тэхен тянется к почти пустой пачке дешевых сигарет, закуривает и, выдыхая дым в лунном свете, рассматривает редкие облака, плывущие в небе над головой его друга.       Только пару минут спустя маргинал наполняет мирную и успокаивающую тишину негромкими размышлениями:       — Знаешь, в детстве, когда я валялся рядом с тобой на траве во дворе детдома, я смотрел на облака и всегда видел в них яркие и смешные картинки. А теперь я пытаюсь в них разглядеть новые образы, но они больше не кажутся мне такими уж живыми и веселыми. Так получилось, что абсурда я за все эти годы насмотрелся в своей собственной жизни, а не в облаках. Поэтому… Ну… Я считаю, что если в жизни встречается то, что все еще в этом всем хаосе кажется ярким, смешным и живым… Если встречается то, что вызывает такой трепет, который может испытывать только еще ничем не запятнанный ребенок… Если встречается тот… — Тэхен на секунду запинается, прикусывает губу, а потом затягивается и продолжает: — Я имею в виду, раньше кролик из облаков в носках и с огуречной маской на мордочке казался чем-то новым, смешным, несуразным, а теперь… Ну, кролик… Обычное животное. Ну, носки на нем — ночью прохладно ведь… Ну, огуречная маска — кто я, чтобы осуждать кролика, который хочет выглядеть моложе? Я просто пожимаю плечами, совершенно ничему не удивляясь, и перевожу взгляд на другое облако. Ищу то, что вызовет прежнее трепыхание внутри. Но в облаках этого не найти… Понимаешь? — еле слышно спрашивает.       Юнги долго молчит, запрокинув голову к ночному небу, а затем тихо смеется, трет лицо руками и понимающе кивает:       — И правильно. Нахуй облака. Ебаная водяная взвесь. Тебе не десять, чтобы радоваться этой хуйне за просто так. Найди чего поинтересней. Знаешь что-то про эпистемологию? Нет? О-о, возьми данную философскую концепцию как призму и разбери этих ссаных кроликов в носках на атомы понятий, а его вялые огурцы пойдут на пропорцию знания и определения его надёжности. Вот тут есть где разгуляться абсурду.       Он поворачивается к маргиналу, ловит его смеющийся взгляд и сам расплывается в теплой дружеской улыбке, потом подходит, вновь садится на корточки рядом и тянет руку к дымящейся сигарете. Тэхен молча отнимает ее от своих губ и протягивает. Первая в жизни затяжка Юнги заканчивается приступом долгого и сухого кашля, но он делает вторую.       — Тебя это убьет, — ласково сообщает ему Тэхен.       — Может, это и не самая паршивая смерть.       Юнги выдавливает это из себя, проглатывая дым, снова закашливается, но тут же опять тянет к себе фильтр, потому что этого фильтра касались губы, которых никогда не посмеет коснуться он сам. Тэ наблюдает, как тает огонек сигареты, и грустно, но тепло улыбается. Когда окурок исчезает в консервной банке, Сахарок отходит к окну и, прерываясь на короткие прокашливания, произносит:       — Завтра около семи ко мне Чимин зайдет. Приходи тоже. Придумаем что-нибудь вместе. Но… это в последний раз, когда я помогаю тебе вызволять твою принцессу. В следующий раз я его киллеру закажу — честное слово, так дерьмища меньше будет.       Тэхен заливисто хохочет, а, отсмеявшись, с радостной улыбкой и искрящимся взглядом смотрит на своего друга:       — И все-таки Детка тебе понравился, — склоняет голову набок. — Только его я тебе не отдам, так и знай.       — Ой, да нахуй с ним иди, — закатывает глаза Юнги, а потом, не попрощавшись, выбирается через окно чердака наружу.       Маргинал падает головой на пледы, запускает под одну из подушек руку и, нащупав глянец спрятанной там фотографии, засыпает раньше, чем последняя ступенька ржавой пожарной лестницы издает скрипучий звук.

***

      В коридоре заброшенной ветеринарной клиники раздается грохот баррикадирующего шкафа и тихое матерное шипение, затем почти бесшумные приближающиеся шаги, и Чимин появляется в дверном проеме. В одной его руке телефон, в другой он держит пушистый зонт, у которого вместо закругленного конца рукояти — лампочка, и, не отрывая взгляда от экрана, с порога возмущенно сообщает:       — Итоги сегодняшнего флирта… — затем поднимает взгляд и затыкается, замерев.       Тэхен, сидящий на стуле спиной к нему с закинутыми на стол ногами, запрокидывает голову назад и, широко улыбаясь, приветливо машет.       Ловелас переводит удивленный взгляд с него на залипающего в монитор компьютера Юнги, затем снова смотрит на свой телефон и растерянно спрашивает:       — А что, уже год прошел?       — Ага, — усмехается Ви. — Ты многое пропустил, пока ходил в Нарнию за своим артефактом.       — Это должно было сработать! — с негодованием в голосе восклицает. — Они любят все пушистое обычно… Ой, да что я тебе объясняю, — откидывает свой неудачный посох пикапера в первую попавшуюся коробку. — А лампочка — типа забота, чтоб не страшно ночью было одной под дождем идти… И вообще, это его идея была! — вскидывает руку в сторону неподвижного хозяина логова.       — Я сказал, что твои тупые подкаты лампочкой загораются в твоей заднице, — без особого интереса поправил его Юнги.       — Ну?! — вздергивает брови с таким выражением, будто его слова только что подтвердили.       — Сахарок, он прав, — давя смешок, подмечает Тэхен. — Про лампочку, получается, ты первый заговорил.       Юнги на пару секунд поднимает на него полный снисходительного осуждения взгляд и снова утыкается в монитор. Двое других друзей негромко усмехаются, маргинал придвигает к себе пиалу с орехами, а Чимин подходит к дивану, падает на него, вытягивает ноги, выдохнув, ладонью трет веки и теперь уже более серьезным голосом интересуется:       — Не, серьезно, что я пропустил?       — Я согласился помочь ему вытащить его принцессу из дурки, — невозмутимо и сухо сообщает Юнги.       — Что-что сделать? — переспрашивает, вновь вскинув брови, и поворачивается одним ухом, будто проблема произнесенного в его слухе. — В смысле «вытащить»?       — А ты думал, нахуя мне информация, где он? — с искренним удивлением обращается к нему Тэхен.       — Я думал, ты ему письмо передать хочешь, там, запись какой-нибудь вашей с ним песенки или что-то такое…       — «Нашей с ним песенки»? — охуевше цитирует Тэ, морщась.       — Да я, бля, откуда знаю, что у вас там за конфетно-букетную хуйню считается!       — Плюшевые зонты с лампочкой, — произносит издевательски серьезным тоном маргинал, приподнимая бровь.       — Это. Должно. Было. Сработать! — вновь распаляется ловелас. — А твоя идея незаконна!       Тэхен несколько раз промаргивается, будто от бреда, и с демонстративным беспокойством уставляется на него:       — Чими, как у тебя с ориентацией в пространстве?       — Че?       — Оно спрашивает, понимаешь ли ты, где именно сейчас сидишь и чем ты сам вообще занимаешься, — меланхолично переводит Юнги.       — Это другое…       — Подделывать документы, красть стекло с промышленного склада и записи камер с поста охраны, взрывать дымовые шашки в ночном клубе и похищать минипигов из цирка — тоже другое? — припоминает ему Тэхен.       — Другое, блять! — вскидывает руки Чимин. — Похищать человека из психушки — это уже, блять, другое! Я тебе, сука, говорил, что ты больной и не лечишься? И ты вообще помнишь, кто его отец?!       — Вы что тут, оба словили фетиш на его отца? — давится смешком маргинал.       — Юнги, ну хоть ты ему скажи!       — Ага, оно ж ко мне всегда пиздец как прислушивается, — негромко откликается тот и продолжает с большим интересом залипать в экран монитора, задумчиво нахмурившись.       — Слабо? — играет бровями Тэхен.       — Да ты заебал! — негодует ловелас.       — Я вообще не настаиваю, — пожимает плечом Ви, становясь непривычно серьезным. — Вам обоим незачем в это ввязываться. Я и сам справлюсь. Я уже познакомился с одним санитаром. Правда, пока не знаю, че с этим делать, но разберусь.       — Он разберется, — ошарашенным шепотом повторяет Чимин, уставляясь на Юнги.       — Ты в этом сомневаешься? — уголком губ саркастично усмехается тот.       — Нет, — продолжает таращится. — Нет, я, блять, нихуя не сомневаюсь, что он разберется. Только если его не закроют в тюрьме или в той же дурке, я представлять не хочу, в какое кровавое месиво он превратится после этой одиночной операции. Мне прошлой недели хватило.       — Я ему то же самое сказал, — спокойным тоном соглашается Сахарок.       — И?!       — И, как видишь, сижу не ною, — сухо подмечает. — Оно не ныло, когда в такое же кровавое месиво превращалось из-за меня, тебя и Луны. Думаешь, от принцессы оно отступится, если мы сейчас пошлем его нахуй?       — Я вообще-то сижу прямо здесь, — разводит руки в стороны Тэхен.       Чимин прикусывает губу, болезненно хмурясь, затем с силой трет свое лицо руками, поднимается с дивана и в безмолвной мрачной задумчивости выходит в коридор. Он несколько минут гремит в соседней полужилой комнате холодильником, возвращается с банкой пива и снова занимает свое место.       В тишине, в которой раздается только гудение вентилятора, щелчки компьютерной мыши и звук больших глотков, проходит еще минут десять.       — Почему не вариант подождать, пока его выпишут? — наконец подает голос Чимин, вдумчиво всматриваясь в этикетку на банке.       — Тебе же домработница сказала, что «молодого господина» собираются отправлять заграницу, — хмуро откликается Тэхен. — Если я не сделаю что-то сейчас, потом у меня может не оказаться времени и возможностей…       — И ты уверен, что милаха захочет, чтобы ты его вытаскивал?       Маргинал прикрывает глаза, с силой жмурится, мучительно сведя брови, и сглатывает тяжелый ком в горле, но это не помогает. Он тянется к заднему карману своих джинсов, вытаскивает оттуда помятую пачку с последней сигаретой, затем убирает ее обратно и хрипло отвечает:       — Нет, — честно признается, а потом грустно усмехается, после чего на лице постепенно начинает появляться привычное нахальное выражение. — Но тогда только представь, с какими лицами эту историю будут слушать дамы в баре!       — Ой, иди нахуй, — закатывает глаза Чимин под заливистый хохот маргинала.       Ловеласу почему-то совсем не смешно. Как и Юнги. А вот Тэхену смешно. До слез смешно. Еще чуть-чуть, и они ливнем польются из глаз, и тогда их будет не остановить. Поэтому заливистый смех обрывается так же резко, как начался. Когда прицельным ударом тычут прямо в кровоточащую рану, всегда так, а эта — если Чонгук выберет не его — заживет еще не скоро, если вообще заживет. Но Тэхен должен дать ему выбор… Хотя бы попытаться… Нет. Не так. Тэхен не должен обрекать Чонгука на этот выбор, но это так невыносимо нужно… До разрыва аорт нужно. Всем жалким и никчемным существованием нужно. И впервые голос разума, твердящий всю жизнь «пора уходить», проигрывает сердцу, вопящему «только если Чонгук об этом попросит». Виктори, на самом деле, остался где-то в том темном переулке за каким-то баром рассматривать плывущие облака и пытаться найти в них хоть один трепетный образ. Потому что победа превратилась в сокрушительное поражение в тот самый момент, когда он посмотрел в черные взрослые глаза несуразного и комичного ученика элитной школы, выдыхающего сигаретный дым. Но, даже если бы Тэхен тогда сразу осознал весь масштаб собственного проигрыша, он бы все равно, как на репите, эгоистично и жадно прожил бы каждое мгновение. Имеет ли право Тэхен обрекать Чонгука на себя? Захочет ли Чонгук, чтобы маргинал вытащил его и безвозвратно забрал себе? Тэхен совершенно в этом не уверен.       Но:       — Я должен услышать это от него.       Чимин тяжело выдыхает, откидываясь на спинку дивана, и уже спокойным голосом спрашивает:       — Ну, допустим, я понял — решение есть… Морали в нем нет, ну да и хуй с ней. Допустим, у нас все получится. Допустим, милаха прихуеет, но попрется за тобой. А дальше что?       — А дальше мы с ним что-нибудь придумаем, — уклончиво отвечает Тэ, с громким хрустом разгрызая очередной орех.       — Что вы придумаете? Уто…       Чимин не успевает договорить, его обрывает громкий звук резко отодвинувшегося на стуле Юнги. Сахарок в полной тишине подходит к принтеру, ждет, когда тот выдаст ему распечатку схемы на глянцевой поверхности страницы какого-то журнала, потом кладет ее на стол, достает из шкафа какую-то коробочку размером с яблоко, наглухо замотанную черной изолентой, и спокойным, но строгим голосом отдает указания:       — Если ты закончил выделываться, то начинай уже думать, как нам это провернуть так, чтобы постараться не попасться и не сдохнуть. А то, если мы будем следовать плану Существа, нам всем пиздец. — Он коротко смотрит на Тэ, а затем снова обращается к ловеласу: — Мне нужно съездить заказ отдать, вернусь через полчаса и все обсудим. Постарайся не нахерачиться за это время… Потрави пока платы, что ли.       — Да я в душе не ебу, как это делать, — удивленно уставляется на него Чимин.       Это чистая правда. Чимин может написать код, может составить алгоритм и отрисовать схему платы будущего электронного устройства, но процесс непосредственно технической части он всегда наблюдал со стороны. Мастерить платы руками Юнги научил только Тэхена.       — Пусть этот травит! — показывает на маргинала ловелас.       — Ему я раскраску распечатал, — тычет пальцем в глянцевый лист журнала с рисунком схемы. — А тебе давно пора научиться еще чему-то, а то толку от тебя не шибко много.       — Ты охерел? — возмущается.              Юнги, игнорируя его возмущение, продолжает:       — Нужные макеты в той коробке, — показывает на пластмассовый контейнер на столе. — На одну плату нужно равномерно нагреть сто миллилитров перекиси водорода, добавить двадцать пять граммов лимонной кислоты, а потом соль, как катализатор — около пяти граммов. Ждешь примерно десять минут, промываешь и зачищаешь. Испортишь мне хоть одну, будешь сам отрисовывать заново. Все понял?       Жесткий и серьезный тон Юнги не оставляет альтернативы, и Чимин только коротко кивает:       — Все понял.       Сахарок кивает ему в ответ и скрывается в коридоре, судя по шагам, спешно направляясь к выходу. Когда где-то вдалеке раздается скрип металлической входной двери, Чимин поворачивается к Тэхену и шепотом признается:       — Я нихуя не понял.       — Я тем более, — невозмутимо пожимает плечом тот, расплываясь в игривой улыбке. — Могу веселенький мотивчик набарабанить, под который чувствовать себя тупым будет не так паршиво.       — Давай, — соглашается все еще слегка ошарашенный ловелас.       Потом он поднимается с дивана, подходит к столу и начинает ковыряться в коробке с макетами медных плат, то ли оттягивая момент своего первого проеба, то ли пытаясь осознать весь масштаб новых обязанностей, появившихся на горизонте.       Вместо веселенького мотивчика сбоку от него раздается тихий голос:       — Это в последний раз, Чимин.       Ловелас поворачивается к нему, склоняет голову набок и с убийственно уставшим выражением снисходительно сообщает:       — Пидор ты… — произносит, но тут же добавляет: — И это никак не связано с тем, что ты оприходовал милаху… Или он тебя?.. Бля, не отвечай! — перебивает сам себя, нахмурившись.       — И не собирался, — давится смешком Тэхен.              — Знаешь же, что у нас с Юнги никогда не будет той черты, которую мы не сможем переступить из-за тебя… Насколько бы ебанутой ни оказалась твоя новая затея.       — Знаю, — кивает. — Поэтому и обещаю, что это в последний раз.              — Ему уже сказал?       — Думаешь, стоит? — хмыкает маргинал, поморщившись, будто от писклявого скрежета сломанного усилка.       Чимин с немым осуждением смотрит на него, и Тэхен тяжело выдыхает:       — Ты можешь просто… сделать так, чтобы у него на столе больше не стояли орехи?       — Мне выкупить их во всех магазинах города? — с деланным непониманием интересуется.       — Чимин.       — Ла-адно, — закатывает глаза тот. — Я ему что-нибудь… Кого-нибудь придумаю…       — Хотя-я… — с напускным сомнением начинает рассуждать вслух Тэхен. — Кого я об этом прошу? Человека, который наклеил на зонт шкурку какого-то плюшевого медведя и захерачил лампочку на рукоять?.. Походу я точно отбитый…       — Это. Должно. Было. Сработать! — с негодованием вновь подкидывается на эту провокацию. — Шакал, ты сомневаться во мне вздумал?! Поспорить со мной хочешь?       — А ты рискнешь? — игриво вздергивает одну бровь.       Вместо ответа недовольный, насупившийся, но упертый Чимин протягивает руку для рукопожатия. Тэхен плюет на свою ладонь и, пока его друг не передумал, бьет по рукам, подтверждая заключенное пари. Чимин морщится с выражением вселенского заеба на лице, стонет обреченное «су-ука-а» и вытирает ладонь о свои джинсы под громкий хохот маргинала, но сам не сдерживает вырывающуюся усмешку. Тэ, отсмеявшись, нагибается под стол и достает оттуда коробку с разными химикатами и растворами. Чимин подходит ближе, готовясь приступить к своей новой задаче, но перед этим все же озвучивает вопрос, который не требует ответа:       — Он все равно всегда будет тебя ждать, ты же понимаешь?       — Расставь пока контейнеры, салага, а я схожу нагрею перекись, — не поднимая взгляда, произносит Тэхен, а потом с бутылочкой пероксида скрывается в коридоре.

***

      Грудная клетка вздымается от частых вдохов, сердце барабанит по ребрам, спина и ноги ноют от усталости, а кончики пальцев горят огнем. Тэхен сидит на нагретом летним солнцем асфальте, припав спиной к стене, и подставляет лицо едва уловимому вечернему ветерку.       — Это было круто, чувак! — громко заявляет прохожий из расходящегося небольшого круга зрителей, а затем показывает зачем-то козу пальцами и закидывает пару бумажек в раскрытый чехол.       Музыкант устало усмехается и кивает в благодарность. Он наклоняется к своей гитаре, с любовью проводит по еще хранящим тепло струнам и тихо говорит:       — Слышала, родная? Он это тебе.       Жаклин довольно блестит в свете уличных фонарей, а Тэхен переводит взгляд на горку мятых купюр. Сегодня их тандем продержался шесть часов практически без перерывов, но заработанных денег едва ли хватит на оплату даже одной недели аренды какой-нибудь комнаты. Ему она и не нужна. Маргинал в жизни ни разу не платил за жилье. Он спокойно засыпал на раскладушке в переполненном флэте, когда за стеной кто-то блевал, издавая драконьи звуки, на твердом матрасе в фургончике Юнги, на пыльных пледах, найденных в первую его ночь на чердаке театра, да и вообще, где только приходилось — возможностей для ночлега вокруг, как автотюна в треке какого-нибудь новичка. Да, Тэхен прекрасно проживет и без отдельного душа, мягкой перины и чистого постельного белья. Но сможет ли так Детка, выросший в особняке, полном прислуги? Да и захочет ли… С чего бы ему вообще этого может захотеться?..       Перед глазами всплывает образ израненного Чонгука, стоящего на коленях перед Фрейзером посреди пустого склада: его глаза заливает кровью, стекающей со слипшихся и прежде всегда аккуратно уложенных прядей, а ко лбу приставлен пистолет. И вместо всего, что Чонгук может в этот момент сделать и сказать, чтобы спасти самого себя, он прикрывает глаза и с едва заметной улыбкой облегчения на губах несет какой-то бред, выгораживая никчемного маргинала, который в его жизнь не принес ничего, кроме хаоса и гулкого техно.       Выстрел.       Парализующий страх, сильнее страха собственной смерти. Разрывающая агония и немой крик, который так и остается внутри, полосуя каждый сантиметр под кожей, словно отколотый кусок стеклянного медиатора. А затем Чонгук… Живой Чонгук подползает ближе, гладит руку Тэхена, будто успокаивая и извиняясь одновременно, и смотрит так, словно этот самый никчемный маргинал и есть его жизнь. И, может… ну… Только, может, это окажется все же важнее, чем какой-нибудь апельсиновый сок на балкончике особняка, важнее выглаженной наволочки и высококлассного СПА…       Имеет ли право Тэхен на это надеяться? Он не имеет никаких прав, как, собственно, и обязанностей. И именно это всегда определяло его существование — свобода, за которую он расплачивался бесконечными потерями. Но теперь есть что-то важнее этого. Важнее этого — тепло, которое он отдал поцелуям и касаниям; взрослый взгляд черных глаз, которому он покорился, наверное, с первой встречи; душераздирающее желание понять и быть понятым. Ритм дыхания уже сравнялся с вялым битом на девяносто bpm, жидкая толпа разошлась окончательно, и вокруг теперь только мельтешат призрачные прохожие. Любопытно, а если бы рядом за драм-машиной стоял Детка, смогли бы они зажечь больше людей?.. Наверняка. Пианист с каждым разом все лучше овладевал пультом, вынуждая даже Жаклин следовать за ним. Есть что-то в Чонгуке, что заставляет других неизменно проникаться симпатией к нему. То ли его детская отчаянная искренность, то ли его взрослая непоколебимость, то ли его живая гибкость мышления. Неудивительно, что он смог вызвать симпатию даже у Сахарка с Чимином. Он был рожден, чтобы производить впечатление. И разве был шанс у простого отбитого музыканта этому не поддаться? Ви был обречен с первого взгляда, с первого неуместного сдержанного смешка и с первого совместного свободного вдоха с привкусом машинного масла на автомобильной свалке. А теперь все, что он может, это надеяться, что он успеет; верить, что выбор, о котором так отчаянно просил Чонгук, будет в его пользу. И стирать пальцы в кровь, чтобы, если все же Детка согласится, не окунать его сразу во всю многогранность андерграунда. Потому что… Потому что, если вдруг Чонгук все же выберет его и однажды пожалеет о своем решении, кажется, Тэхен не сможет залечить и отсмеять этот шрам… И сейчас только Жаклин знает, насколько ему страшно, что Чонгук согласится… Только она понимает всю агонию при мысли, что Чонгук не согласится… Только она знает, насколько на самом деле беспомощным себя ощущает ее электрогитарист, пока время играет против него тоскливый пост-рок.       Две недели прошло с того момента на складе. Неделя с тех пор, как Юнги с Чимином подбились на помощь.       План готов.       Сахарок со своим «помощником» сейчас активно ваяют взрывные дымовые устройства; стена частной психиатрической больницы зияет раскуроченной дырой — благодаря одному беспринципному санитару; клиника откладывает ремонтные работы, поэтому подъемный кран с подсадным водителем стоит на другом конце города. Каждый день промедления может стать последним шансом. Тэхен понятия не имеет, сколько времени там проведет Чонгук. Он даже не на сто процентов уверен, что тот пациент, которого он вычислил, это его Детка. Фамилии Чон в списках не было совершенно. Но был один пациент, который поступал год назад как раз примерно в то самое время, когда умерла мать Чонгука. За эту повторяющуюся в базе фамилию маргинал и уцепился, но на самом деле в это самое время его Детка с такой же вероятностью может быть в самолете на полпути к совершенно другому, недостижимому миру. И все, что Тэхен может — это надеяться, ждать и стирать пальцы в кровь, чтобы, если Чонгук будет сомневаться, иметь возможность пообещать ему хоть немножко… хоть призрачную тень того, к чему он привык. И может… Ну, только, может… это все же окажется важнее…       Музыкант собирает заработанные купюры, сворачивает их, прячет в задний карман джинсов, нежно укладывает Жаклин в чехол и, закинув его на одно плечо, растворяется в толпе прохожих.

***

      Оставив ибанез на троне чердака старого театра, Тэхен добирается до заброшенной ветеринарной клиники. Уже с порога он слышит шумные возгласы, а, когда он сквозь баррикады добирается до источника звука, Чимин первый его замечает и вместо приветствия восторженно сообщает:       — У нас все готово! Ждем твоей отмашки. Смотри, че я своими ручками наваял, — показывает какое-то неопознаваемое устройство, склеенное, будто поделка второклашки, из изоленты, скотча и кусков спаянного пластика.       Тэхен подходит к столу ближе, пару секунд рассматривает это произведение искусства и кивает:       — Прикольно. Только на хуй похоже.       — На хуй много че похоже, — обиженно парирует Чимин. — Три камня вместе сложи, вот тебе и хуй.       Тэ усмехается и, захватив из пиалы на столе горсть орехов, отходит к дивану, падает на него и коротко докладывает обстановку:       — Кран приедет только на следующей неделе. Юнги выглядывает из-за монитора и без особого интереса спрашивает:       — А принцесса до тех пор собирается там тусоваться?       — А что формирует музыку: ритм или мелодия?       — Понятия не имею, — в ступоре отвечает Юнги.       — Вот и я о том же, — согласно кивает маргинал.       — То есть у нас сегодня свободный вечер? — вклинивается Чимин.       — Я никуда не пойду, — на опережение реагирует Сахарок. — Я заебался.       — Заебался — разъебись, — тут же откликается ловелас.       — Любопытная у тебя философская школа, — давится смешком Тэхен.       — А то! Я адепт разъеба, ты не знал?       — Слушай, у него сейчас от собственного восхваления сопрет дыхание в зобу, — стебется маргинал, обращаясь к Юнги.       — Он не знает, где у него зоб, — тоже с трудом давит рвущуюся усмешку Сахарок.       — Это никак не мешает моим внутренним столпам, — отмахивается Чимин. — А ты на что опираешься? Только на свой скелет? — подначивает Сахарка.       — На скелеты, — встревает Тэхен, усмехаясь. — Те, что в шкафу.       — Прошлое — единственное, что у меня никто не отнимет, — сухо отзывается Юнги. — Но я хоть не живу в невесомости, — дергает бровью, уставившись на маргинала.       — У меня есть опора, — не соглашается тот. — Моя опора… Ну, назовем это этюдами. Даже если они умрут в процессе создания, всегда можно будет откопать труп и снять с него все кольца и золотые зубы…       — Твоя опора — дно, — парирует Сахарок. — Отталкивайся.       Тэхен цыкает, закатывая глаза, потом поднимается и направляется к выходу.       — Куда ты? — тут же окликает его хозяин логова. — Назад в свой полулофт-полухуй?       — За бухлом схожу, а то от заебанного тебя у меня в горле пересыхает.       — Я забил позавчера холодильник джином, — вкидывается адепт разъеба.       Тэхен, не оборачиваясь, поднимает вверх большой палец и скрывается в коридоре.       — Ну и что это было? — с осуждением в голосе негромко интересуется Чимин.       — Не знаю, — тяжело выдыхает Юнги и устало трет лицо ладонями. — Я заебался.       — И поэтому решил вынести ему приговор?       — Он сам себя уже приговорил к свободе, — огрызается. Чимин откидывается на спинку стула и с выражением снисходительного удивления подмечает:       — Ты сейчас ведешь себя так, будто ты его хозяин и босс, но единственный его хозяин — это Шредингер.       — А Чонгук тогда кто для него? — поднимает ледяной взгляд.       — Чонгук… — задумчиво хмурится, несколько секунд молчит и только после этого отвечает: — Чонгук — это дурная смесь нас с тобой.       — Ненавижу его… — на выдохе шепчет.       — Но он по какой-то ебаной неведомой причине принимает в Тэ абсолютно все… — произносит Чимин, вновь ненадолго замолкает, а потом дополняет свои размышления: — Может, вовсе не зря его в дурке заперли…       — Поэтому и ненавижу, — тихо выдыхает Юнги. — И Существо тоже ненавижу за это.       — За то, что нашел себе этого милаху?       — За то, что искал.       — Я уже говорил, что это самая ебаная дружба, с которой я только сталкивался?       — Так вали.       — Мне-то есть куда, — даже без намека на обиду пожимает плечом Чимин. — Тэхену есть к кому. А ты так и будешь тусоваться в своих воспоминаниях? Между прочим, совсем скоро сегодняшний день тоже станет просто одним из них…       Юнги болезненно жмурится, шумно выдыхает, снова с силой трет лицо ладонями, а затем подходит к дивану и грузно падает на него, вытягивая ноги. Он обессиленно смотрит на гудящий вентилятор и тихо подмечает:       — А душный здесь, блять, не только я вообще-то…       Адепт разъеба негромко разъебывается победным хохотом, под который в комнату входит Тэхен с тремя бутылками джина в руках.

***

      Два часа спустя пропитанное запахом припоя помещение заполняется шумными разговорами и аккордами смеха трех голосов. Ловелас под стеб двух других друзей в подробностях травит истории своих последних похождений, усевшись на пол по-турецки напротив дивана, на котором плечо к плечу сидят Юнги с Тэхеном. Три бутылки джина в их руках неравномерно истощились, но расслабленные выражения на лицах источают гармонию.       — Пойдемте пожрем, — предлагает Чимин, прервавшись на середине очередной тру-стори. — У меня сейчас желудок сожрет сам себя, — как-то жалостливо сообщает он, но тут же делает еще один большой глоток джина.       — Я говорил, что никуда сегодня не пойду, — напоминает Сахарок, лениво откидываясь затылком на спинку дивана и прикрывая глаза.       — А я уже ходил за бухлом, — расслабленно мурчит Тэхен.       — Ты ходил за ним в другую комнату, скот! — негодует Чимин, а затем обреченно выдыхает, поднимается на ноги, пошатываясь, и небрежно машет на них рукой: — Сидите тут и гадайте, притащу ли я вам тоже что-нибудь или нет.       — И водички захвати на завтра, пожалуйста, — тепло улыбается Юнги в потолок. Чимин фыркает что-то неразборчивое, спотыкается о стул, сам себе хихикает, но тут же делает неимоверно серьезное выражение на лице и, вскинув вверх руку с жестом «виктори», спиной вперёд вышагивает во тьму коридора.       — «Пожалуйста»? — давится смешком маргинал, вяло перекатившись головой на спинке дивана, чтобы посмотреть на Юнги.       Тот выжидает, когда на фоне затихнут матерные возгласы Чимина относительно баррикадирующего шкафа и хлопнет железная входная дверь, а затем приоткрывает глаза и легонько пожимает плечом:       — Он же притащит целую гору, даже если мы и не просили… Пусть хоть порадуется, что это не зря…              — Сахарок, я тащусь с того, как ты добреешь прямо пропорционально количеству алкоголя, — хмыкает Тэхен.       Юнги закидывает руку на его плечи, берет его в захват и сгребает к себе, утыкаясь носом в макушку:       — Я вообще идеальный источник положительной энергии, — подмечает он. — Какими-то учеными доказано, что я, как вещество, стимулирую выработку гормона счастья.       — Вещество, ты сейчас что, выпендриваешься? — усмехается маргинал.       — Я бухой. Ты еще со мной. Грешно не выпендриваться, — глубже зарывается носом в копну шоколадных прядей с широкой улыбкой на губах.       — Может, тогда и перекурить сходим вместе? — давится смешком Тэхен. — Круто покашляешь сигаретным дымом, как неделю назад…       — Об этом еще рано шутить, — серьезно и тихо проговаривает Юнги, прижимаясь щекой к растрепанной макушке, как делал сотни раз с самого детства.       — Мне подождать недельку? — маргинал пытается звучать невозмутимо и весело.       — Ждать придется всю жизнь… — едва слышным шепотом отвечает Юнги, зажмурив веки.       Тэхен выбирается из его объятий и, не поворачиваясь, грустно усмехается:       — Сегодня ты добрее, чем обычно… Чимин, походу, что-то подмешал в этот джин.       — Дело вовсе не в этом, — выдыхает Юнги. — Между ним и Жаклин кого ты выберешь? — спрашивает и будто замирает в ожидании ответа.       Тэхен поворачивается к нему и давится смешком:       — Между Жаклин и Чимином? — вздергивает одну бровь. — Она уделывает его по всем параметрам! — задорно оглашает маргинал, но, не встретив ответного воодушевления во взгляде, тоже гаснет, опускает голову и еле слышно проговаривает: — Если будет такой выбор, я выберу ее…       — Обещаешь? — тихим шепотом спрашивает Юнги.       Тэхен медлит с ответом, короткими ногтями рисуя черточки на обивке дивана, а затем все же честно отвечает:       — Я не знаю… Дело в том, что во всем этом абсурдном мире ты — единственный, кто может поставить меня перед таким выбором…       — Нет здесь никакого выбора, Существо, — серьезным голосом заговаривает Сахарок. — Я, как никто, знаю, что она для тебя дороже даже твоей свободы. А прин… А Чонгук всего лишь случайная переменная твоего существования.       — Ты правда так думаешь? — с грустной улыбкой смотрит на него.       — Нет, — тоскливо усмехается Юнги. — Я просто хочу быть прав.       — Если… — Тэхен запинается, недолго молчит и только потом продолжает: — То ты узнаешь об этом первым, — все же дает одно обещание. Юнги болезненно просмеивается, утвердительно кивает и вытягивает руки навстречу:       — Пиздуй обратно, — ласково просит он.       Маргинал усмехается в ответ и укладывается спиной в объятия Сахарка.

***

      — Существо, прекрати метаться, — равнодушно просит Юнги, разминая свои затекшие плечи.       — Сколько времени? — игнорирует его Тэхен, продолжая шагами измерять асфальт.              — Без пяти минут, как нам пиздец, — вяло откликается Чимин, давя зевок. — То есть 2:45, как и тридцать секунд назад.       Маргинал кивает, разворачивается в другую сторону и, всматриваясь в носки собственных кед, снова отмеряет шаги. Асфальт под его подошвами тихо хрустит мелкими камушками, и этот звук эхом отдается в ночной тишине пустой парковки недалеко от главных ворот психиатрической клиники. Они с Юнги пришли сюда пешком полчаса назад, оставив фургончик в паре кварталов. Чимин приехал на своем неприметном сером опеле двадцать минут назад, предварительно сняв с него номера. Теперь же все трое просто ждут назначенного часа. Суматошные шаги никак его не приблизят, но Тэхену просто необходимо делать хоть что-то. Почти три недели, скованный обстоятельствами, он провел в мучительном бессилии и теперь, когда до момента кристальной ясности остаются считанные минуты, прущая изнутри энергия просто вопит: «Иди! Иди прямо сейчас! Иди!», и Тэхен идет. Не туда, куда рвется все его естество, но хоть куда-то… Чимин с Юнги его бушующего нетерпения не разделяют. Ловелас, откровенно скучая, сидит на капоте машины, откинувшись спиной на лобовое стекло, и усердно борется с закрывающимися веками. Юнги стоит, скрестив руки и опираясь спиной на водительскую дверь, и пытается не впасть в транс от колебаний маятника, нервно расхаживающего из стороны в сторону. Они оба сливаются с темнотой ночи в своих серых комбинезонах уборщиков. И только белая футболка Тэ, виднеющаяся между бортами черной кожанки, мелькает оживлением в полумраке. Со стороны входных ворот раздается скрип, и Тэхен, наконец, замирает.       Спешными шагами к ним приближается мужская фигура в белоснежной униформе. Юнги с Чимином натягивают на себя кепки и прячут лица за строительными респираторами с клапанами выдоха.       — Трое? — удивленно, но тихо интересуется подошедший.       — Внутрь пойдут только двое, как договаривались, — тут же заверяет маргинал. Работник клиники с подозрением и сомнением осматривает скрытые масками лица, жмет губы, затем кивает, достает из кармана штанов металлический портсигар, извлекает оттуда одну самокрутку и подкуривает. Тэхен на это с намеком вскидывает брови. Санитар безмолвно протягивает ему портсигар и зажигалку, а потом, затянувшись, задает тревожащий вопрос:       — Со мной это точно не свяжут?       — А ты все устройства расставил у камер? — строго интересуется Юнги.       — Да, — кивает.       — Вот тебе и ответ. Остальное тебя ебать не должно, — абсолютно скучающим тоном сообщает Сахарок.       — Ты нанял головореза, чтобы выкрасть свою историю болезни? — опешив, уставляется санитар на Тэхена.       — Он только прикидывается злюкой, — усмехается маргинал, зажав зубами тлеющую самокрутку. — Как дочка?       — Будет еще одно слушание, но адвокат говорит, что твои наводки про тот детский дом могут стать решающими…       — О как, — сам себе удивляется маргинал, перекатывая в пальцах небольшой металлический портсигар. — То есть, мои небольшие наводки стоят риска, на который ты идешь? — игриво вздергивает бровь.       — Тебе кто-нибудь говорил, какой ты мудак? — с легким раздражением выдыхает дым санитар. — Ты даже не представляешь, как часто… — расплывается в широкой улыбке Тэхен и прячет чужой портсигар в карман своей кожанки.       Санитар тяжело выдыхает, бросает быстрый взгляд на ворота позади себя и серьезным тихим голосом начинает отдавать указания:       — Когда я моргну фонариком на телефоне, у вас будет две минуты, чтобы зайти через ворота, потом до утренней поверки у вас два часа, чтобы найти и стереть все данные. В пять я сделаю так, чтобы вы смогли выйти. Если управитесь до этого времени, просто ждите. Уяснили?       — Ты еще нам футболки с этим планом нахерачь, — закатывает глаза Тэхен.       — Нахуй сходи, потом поговорим, — бросает санитар, откидывая окурок в сторону, а затем быстрым шагом направляется к воротам.       — Вот он охуеет, когда мы шашки ебнем, — тихо проговаривает Чимин.       — Существо, ты бы тоже хоть попыталось замаскироваться… — озадаченно подмечает Юнги.       — Моя открытость — единственная причина, почему он сейчас нам помогает, — невозмутимо подмечает Тэхен.       — Какая, нахуй, открытость? — возмущенно вздергивает брови Сахарок. — Он думает, что ты просто свою собственную историю болезни стереть хочешь.       — Семантический сдвиг, — пожимает плечом и стряхивает пепел с сигареты.       — Сдвиг по фазе, — парирует Юнги. — На его месте я бы не верил ни одному твоему слову.       — А я бы на его месте дал деру, как только Тэхен попытался бы со мной заговорить, — вклинивается Чимин, спрыгивая с капота.       — И тем не менее вы сейчас там, где вы есть, — усмехается маргинал, затем затягивается и на выдохе спрашивает: — Знаете, что поражает курильщика? Абстиненция. Никотин, когда выводится из организма, вызывает стресс, и, чтобы его побороть, курильщик потребляет новую дозу. Это замкнутый круг. И выбраться из него возможно, только если однажды принять волевое решение… — И снова затягивается, хотя говорит он сейчас совершенно не про себя и даже не про никотин.       — Сказал тот, кто только что спиздил чужой портсигар, — фыркает Юнги.       — Ты заметил? — давится смешком Тэхен. — Мне вкус понравился, думаю, Детка тоже заценит.       — Так, ладно, — отворачивается Сахарок, затем подходит к задней двери опеля, достает с сидений две тяжелых черных сумки, одну закидывает себе на плечо, другую всучает Чимину. — К пяти мы должны закончить, рванем в 5:15. До этого времени ты должен объяснить все своей принцессе, если она еще в башне. Постарайся не проебаться. Мы на опеле повиляем недолго на всякий случай, встретимся у фургончика. Не тормозите только, а то твой ценный груз нам всем мишень на затылках обеспечит — не хочу с ним долго по городу мотыляться.       — Нельзя такое допустить, — согласно улыбается маргинал, чуть склонив голову набок. Сахарок несколько долгих секунд смотрит прямо ему в глаза, затем кивает и разворачивается лицом к воротам, у которых загорается мигающий фонарик.       — Погнали, — обращается он к Чимину.       — Эй, Юнги! — окликает маргинал, потом в два шага сокращает расстояние и сгребает своего друга в крепкое объятие. — Спасибо, — тихо шепчет прямо на ухо, запуская одну руку в карман его комбинезона.       Напряженный Сахарок на мгновение расслабляется в этих объятиях, опускает ладонь на чужую поясницу и прижимает крепче к себе, обреченно прикрывая глаза:       — Таких невыносимых как ты больше не существует, Тэхен.       Он жмется еще пару нещадно коротких и быстрых секунд, а затем отрывается от маргинала и, не оборачиваясь, направляется к воротам.       —«Тэхен»? — охуевше переспрашивает Чимин, замерев на месте.              — Я ж говорил, что он ужасно добрый, — усмехается, пожимая плечом.       — Мы ж сегодня еще увидимся, да? — с выражением легкого замешательства интересуется адепт разъеба. — Я забил холодильник Юнги бухлом, и я думал, мы еще отметим вызволение милахи, а не… «Тэхен»? — снова спрашивает, будто не веря в то, что услышал.       Маргинал расплывается в улыбке и жмурится, как наглый, но ласковый кот:       — Спасибо, — мурчит он.       — Чимин, сука! — шипит откуда-то из темноты Юнги.       Тот подрывается, выпадая из ступора, многозначительно смотрит в последний раз в глаза Тэхена, затем хлопает его по плечу и торопливо бросается в сторону ворот.       — Тебе тоже отдельно нужно проговаривать «не проебись»? — слышится удаляющийся раздраженный шепот Сахарка. — Не дай, блять, бог я услышу хоть один лишний взрыв…       — Да твою мать, ты мне это всю жизнь теперь припоминать будешь? — недовольно огрызается Чимин.              Тэхен провожает взглядом спины своих друзей, и широкая веселая улыбка на его губах наполняется тоской. Он крепче сжимает в кулаке украденный из кармана комбинезона ключ от фургончика, вжимает шею в плечи и отворачивается.       Теперь ему в другую сторону.

***

      Салон дома на колесах выглядит непривычно пустым, каким был в последний раз, наверное, только несколько лет назад, когда Юнги вытащил из него все книги, чтобы переоборудовать под себя. Сейчас в нем лежит только драм-машина из театра, небольшая сумка со скромными пожитками маргинала, одежда Чонгука из проданного хендая и черный чехол Жаклин. Тэхен еще раз оглядывает салон, пытаясь найти хоть одну лишнюю коробку и оттянуть неизбежный момент, но не находит. Он во всех деталях может вспомнить детское лицо Сахарка, который часами сидел на полу позади водительского кресла и громко смеялся с зачитываемых вслух отрывков из книг. И в такой же точности Тэхен может представить, как бы перебирал струны Жаклин, завалившись на лежанку, а Чонгук с покоряющим восторгом неотрывно наблюдал бы за ними. Оба образа настолько же яркие и живые, насколько неуловимые. Смех Юнги уже давно не звучит рядом с Тэхеном так же беззаботно, как в детстве, а из образов Жаклин и Чонгука в этом фургончике может остаться только один. Чимин был прав: их общий план на сегодняшний день должен был быть совсем другим. Они все вместе должны были вернуться в логово, открыть холодное пиво и под бранные перепалки и язвительные смешки отметить очередное провернутое безумство. Адепт разъеба говорил об этой части плана больше, чем о всех остальных его элементах. Правда, периодически делал серьезное лицо и вновь и вновь задавал один вопрос: «уверен, что милаха этого стоит?». Если бы он только слышал, как человек может кричать, он бы этого не спрашивал… Но еще был прав Юнги. Если все удастся, если Чонгук согласится, то в этом городе светиться рядом с ним будет небезопасно всем. Для Тэхена это уже не имеет никакого значения — любая угроза жизни рядом с Чонгуком ничтожней жизни без него. А вот двое других друзей ввязываются в это вовсе не из-за Детки. И да, они сами никогда не проведут грань, даже если в их взгляде не останется ничего, кроме ненависти…       Жаклин перебирается из фургончика на плечо своего гитариста, и он осторожно несет ее внутрь заброшенной ветеринарной клиники. В темноте комнаты он аккуратно раздевает ее, снимая чехол, а затем ставит на диван, опускается на колени, прижимаясь к ней лбом, и прикрывает глаза.       — Я бы хотел сказать, что я за тобой вернусь, родная, но, честно говоря, я надеюсь, что мне не придется возвращаться… — шепотом последний раз раскрывает ей свой секрет. — Я просто… Просто… Ты же его видела, Жаклин… Ты все видела… Ты чувствовала его прикосновения… Ты его слышала… Он для меня… Я с ним… Чонгук… — пытается подобрать слова, но в горле предательски застывает ком. — Я хочу играть пальцами на его ребрах, как на струнах, хочу заменить все пэды на драм-машине его смехом и стонами, я… Блять, что я несу… — горько усмехается сам себе, крепко зажмурив глаза, из которых начинают катиться горячие слезы. — Я еще ни с кем никогда не прощался, родная, я просто уходил. Я не знаю, как это делается, понимаешь? — крепче жмется лбом к темно-лиловому корпусу. — Я оставляю тебя… — еле слышно произносит Тэхен, давя всхлип. — Я оставляю тебя Юнги… Он… Я забираю у него кое-что… кое-что очень важное… Я забираю с собой часть него… Поэтому я должен оставить часть себя… Ту часть, которая равноценна тому, что я забираю… И… он ненавидит эту часть меня… Он искромсает ее… уничтожит и спалит дотла… — музыкант, сжав зубы, тихонько воет. — Но ты его тоже пойми, пожалуйста… — сквозь слезы молит шепотом свою царицу. — Ему нужно физически разрушить прошлое, чтобы двинуться дальше… А мне… А мне просто нужен Чонгук, — проговаривает и срывается на отчаянный плач.       Жаклин кутает его молчаливым утешением, тихо выслушивает болезненный вой, шепот извинений и сбивчивых прощаний и так же молча смиренно провожает взглядом своего музыканта. Она все понимает.

***

      Просторный двор частной психиатрической клиники пропитан предрассветным спокойствием и умиротворением. Даже птицы на деревьях беспечно и негромко щебечут о своих каких-то уютных делах, не подозревая, какой хаос здесь начнется через двадцать минут.       Тэхен бесшумно и ловко карабкается по подъемному крану, забывая дышать от нетерпения, но у нужного окна он резко застывает, окаченный ледяной волной ужаса, вцепляется руками в решетку и смотрит вниз, не в силах поднять взгляд. Если там не Чонгук?.. Если Чонгук все же его не выберет?.. Если… Маргинал резко поднимает голову и испуганным взглядом впивается в лежачего пациента. Безжалостный bpm сердца действительно, кажется, к хуям разрывает каждый кровеносный сосуд тела. Приливы жара полощут разум, а голова кружится так, что опора подъемного крана будто уходит из-под ног. Вся боль, тоска и страх дружно показывают средний палец, уносясь куда-то в одно мгновение. И хочется вопить, хохотать, орать до сорванных связок — Чонгук! Это Чонгук! Он не видел его почти три недели. Он видит его сейчас. И хочет видеть всю оставшуюся жизнь.              И это единственное, что имеет значение.       Нарушитель наконец делает вдох и прижимается крепче к решетке, всматриваясь в любимое лицо. Немой приступ счастья не позволяет подобрать слов. Чонгук совсем рядом. Его Чонгук совсем рядом. Лежит, спокойненько залипает себе в потолок и… Маргинал прищуривается, присматриваясь, давится тихим смешком и удивленно вздергивает брови:       — Ты что, ревешь?       Тэхен с невыносимо щемящей нежностью в груди прижимается к решетке, будто пытаясь пройти сквозь нее, и добивается все же такого необходимого и взаимного взгляда:       — Надеюсь, ты там не загоняешься из-за какой-то хуйни? Детка, из тебя нелепая Джульетта…