Детка, я твой андерграунд

***

      Дверь палаты тихо отворяется, и внутрь неторопливыми, будто опасливыми шагами проходит мужчина с сединой на висках. Он бесшумно садится в кресло рядом с кроватью и несколько минут молча смотрит на пациента. Чонгуку не нужно отрывать своего пустого взгляда от потолка, чтобы по размеренному стуку каблуков, по терпкому одеколону, по негромкому дыханию понять, что спустя почти три недели его, наконец, решил навестить отец.       − Доктор Лим сказал, тебе лучше, — осторожно начинает мистер Чон, — сказал, ты начал есть, перестал пытаться сбежать, даже говорить немного начал…       Сын не поворачивается в сторону своего гостя. Он чувствует на себе его пронзительный взгляд, но сейчас ему на него абсолютно плевать. Было время, когда он его ждал. Было время, когда он был ему нужен… Но сейчас…       − Ты можешь меня ненавидеть, — снова подает спокойный голос отец. — Знаю, то, чем я занимаюсь, не так просто понять… Я собирался рассказать тебе, когда ты заматереешь… Но ты сам полез туда, куда я просил тебя не соваться… Мне пришлось вмешаться, малец, — в глубоком голосе слышны какие-то непривычные виноватые нотки. Либо Чонгуку так только кажется. — Несмотря на твои безрассудные действия, тебе все же удалось неплохо подорвать всю систему этого отброса Фрейзера… У тебя есть потенциал… Я довел дело за тебя до конца… − рядом с изголовьем на тумбочку опускается шуршащий предмет. — Сейчас ты этого не понимаешь, но я делаю все что могу ради твоего блага… Пока твоя мать была жива, я не был к тебе так внимателен… Поэтому сейчас я не всегда знаю, какой именно к тебе нужен подход… Возможно, где-то я ошибся. У тебя есть полное право на ненависть.       Чонгук безэмоционально слушает размеренную речь, но совершенно не испытывает ненависти. Он вообще ничего не испытывает к этому человеку. Абсолютное безразличие — вот, что заполняет сейчас весь его разум. Похоже, сын — единственное слабое место мистера Чона. Слабое место, которое он защищает, как умеет, своими расчетливыми, рациональными способами, совершенно не понимая, к чему на самом деле это приводит. И это только его проблемы. Чонгук устал бояться этого человека, устал потакать, слушать, следовать… Какими бы ни были причины, какими благими бы ни были намерения, то, как отец с ним снова поступил — громче любых слов. Он буквально оторвал его от Тэхена, несмотря на истошные крики, снова поместил в это отвратное место и, как самый последний трус, не приходил почти три недели: то ли боясь увидеть сына в таком состоянии, то ли подавляя свое разочарование… Да какая разница, почему? Какая разница, чем он там занимается, зарабатывая свое состояние? Какая разница, что он сейчас говорит? Идеальный облик этого человека развенчался в глазах сына. И это уже ничего не исправит. Чонгук бы лучше умер рядом с Тэхеном, чем жил дальше рядом с этим чужаком.       − Того парнишку я приказал своим людям отвезти в больницу… − негромко продолжает гость. — Он сбежал оттуда спустя час. Думаю, он послушал меня и уехал… Неглупый он малый. Тебе тоже нужно понять, что для тебя будет лучше, Чонгук. Доктор Лим сказал, через неделю-две тебя можно будет выписать. Поедешь к Чхве, займешься чем-то полезным, получишь хорошее образование… А потом, если твое отношение ко мне не изменится… Если ты не захочешь брать от меня те возможности, которые я могу тебе дать, можешь не возвращаться… Если это когда-нибудь случится… Ты… отправь мне открытку, чтобы я просто знал, что ты сделал свой выбор… Но сейчас… Пока ты не в том состоянии для этого, малец… Ты не знаешь ничего об этой жизни. Надеюсь, ты хоть отчасти меня понимаешь, — мужчина поднимается с кресла и направляется к выходу. Потом останавливается и снова подходит к тумбочке. — Доктор Лим сказал, тебе нужно потихоньку возвращаться в привычную среду… − он тихо кладет какой-то предмет, а затем, так ни разу и не столкнувшись взглядами с собственным сыном, медленно покидает палату.       Когда дверь комнаты закрывается и ее заполняет тишина, пациент поворачивает голову на подушке. На тумбочке лежит телефон, который он дарил Тэхену, экран, правда, выглядит, как новый. А под устройством свернутая вдвое газета с крупным заголовком, в котором сообщается, как успешный предприниматель Чон поспособствовал разоблачению схемы по отмыванию денег. Ниже была фотография на полстраницы, а где-то в тексте мелькало прозвище «Фрейзер» и что-то про назначенную дату суда. Чонгук слабо хмыкает. Естественно, этот практичный человек не упустил свою выгоду в такой ситуации. Как строить бизнес, он понимает намного лучше, чем как строить семью. Пациент тянется к телефону, поворачивается на бок и разблокирует экран. В устройстве абсолютно пусто. Нет ни одного файла, ни одного сохраненного номера или каких-либо вызовов в журнале звонков. Интересно, это Тэхен его таким хранил или этот бизнесмен предусмотрительно все почистил? Чонгук открывает приложения, роется в настройках, заглядывает в пустую галерею, ищет хоть что-то, что напоминало бы о настоящем владельце. Только минут пятнадцать спустя он натыкается на какую-то скрытую папку, нажимает на один-единственный файл и… сердце стягивает тонкой тетивой. С экрана на него смотрит смазанное шальное лицо маргинала и его собственная улыбка, размытый фон салона хендая, торчащий поролон и заваленный горизонт. Та фотография, которую Тэхен якобы удалил… Смешок рвется из Чонгука, он откладывает устройство и утыкается в подушку лицом. Из-за этой фотографии Тэхен тогда не смог бросить этот проклятый телефон, когда они убегали от людей Фрейзера, перепрыгивая через забор? В том состоянии, в том ужасе Тэхен думал об этой фотографии? Слабый смех переходит в тихий плач без слез. Это прощальный подарок маргинала?..       Следующие два дня для Чонгука прошли в постоянных эмоциональных колебаниях. Эта фотография в один момент придавала ему уверенности и сил, а в другой вгоняла в апатию. Оба состояния он, правда, даже не мог прочувствовать полностью, потому что таблетки, которые ему приносили, снимали почти все. Он постоянно проваливался в сон, даже несмотря на какие-то периодические шумные строительные работы на улице. А когда просыпался, мысли снова и снова возвращались к Тэхену. Когда его выпишут, он поедет за ним. Куда бы ни пришлось ехать, сколько бы времени это ни заняло, Чонгук его найдет. Он не вернется больше в отчий дом, не вернется в то общество, не последует не своей, «лучшей» дорогой. Даже если поиски займут полжизни, даже если он все это время будет один, он справится. Он ощущал смерть ледяным дулом на собственном лбу, и кожа в этом месте до сих пор будто отдает холодком, постоянно напоминая о том, что для него по-настоящему важно… Сколько же пришлось пройти, чтобы это осознание проникло глубоко в разум… Сколько раз у него была возможность просто быть с Тэхеном, просто жить, но он из какой-то внутренней неуверенности, страха, столько раз не набирался сил решиться. Ему казалось, что все его действия были осторожны, рациональны, обдуманы, но на самом деле они были до смешного трусливы. Чонгук даже в любви боялся признаться до последнего… Как же ему не хватает ширины обзора и глубины восприятия, присущей маргиналу… Чонгук все время рядом с ним вел себя и поступал прямо как… «детка»… А-а-а… вот оно что… Так дело не в возрасте… Вот какую болевую точку нашел в нем Тэхен с самой первой встречи… Понимание значения собственного прозвища точечной болью отдалось в висках…       *       Раннее утро тихим пением птиц проникает в палату на третьем этаже через распахнутое окно. Пациент неотрывно смотрит в одну точку на потолке, прокручивая собственные воспоминания, словно пленку. Несколько раз Тэхен все же называл его по имени… И не только во время секса… Может, он делал это специально?.. Неужели он все всегда анализирует настолько глубоко и сразу же применяет?.. Даже когда злится?.. Как же смешно маргинал злится… Его ноздри так забавно расширяются, брови поднимаются, губы надуваются… Эта картина в голове вызывает искренний, громкий, несдержанный смех. Чонгук хохочет, широко улыбаясь, но только в собственном сознании. Снаружи на его лице гримаса скорби, а из глаз, не останавливаясь, катятся соленые капли. Как же он соскучился…       — Ты что, ревешь? − раздается звонкий удивленный голос маргинала.       Ну, отлично… Теперь у Чонгука еще и галлюцинации.       − Надеюсь, ты там не загоняешься из-за какой-то хуйни? Детка, из тебя нелепая Джульетта.       Это не галлюцинация! Чонгук резко подскакивает и поворачивается в сторону звука. Тэхен вцепился в прутья белой решетки и вглядывается в окно палаты, широко улыбается.       − Так-то и из меня Ромео, конечно, такой себе… — невозмутимо пожимает плечом нарушитель.       − Что ты здесь… − неверяще шепчет младший, поднимаясь с кровати. − Как… − медленно двигаясь к окну, опасаясь, что этот сон сейчас развеется.       − Да тут целую многоходовочку развернуть пришлось, чтоб пробраться сюда, — принимается возмущенно объяснять Тэхен, размахивая одной рукой. — Пиздец какой-то, пока выяснил, где ты, пока убедил одного санитара стену снаружи раскурочить, пока они собрались ее ремонтировать, потом еще кран этот, на котором я стою сейчас, все никак не приезжал… Думал, ты выйдешь отсюда раньше, чем я проберусь, но ты тут что-то задержался. Стаф местный понравился? Или из-за этого костюмчика? — кивая на больничную пижаму осторожно приближающегося пациента. — Я б на твоем месте не сильно доверял этому стилисту, видел я, тут еще с десяток ребят в таком же ходят. Мейнстримненько.       − Ты пришел… − шепчет Чонгук, преодолевая последние сантиметры, стараясь не моргать.       − Ну… − смущенно замялся рыцарь, отворачиваясь немного в сторону. — Ты мне еще сотню баксов торчишь, если что.       Младший протягивает руки к любимому лицу и притягивает к себе, целуя сквозь широкие промежутки в прутьях, прижимается губами, кусает, пока внутри все клокочет. Это не сон. Это не галлюцинация. Это его отбитый, своевольный, реальный Тэхен.       − В другой пижаме оставил… − выдыхает Чонгук в мягкие зажившие губы.       − Ц! — наигранно недовольно цыкает нарушитель, широко улыбаясь и облизываясь, а затем приоткрывает веки и неуверенно вопросительно смотрит на пациента. — Хочешь прогуляться? − тихим шепотом спрашивает он.       Младший несколько раз утвердительно кивает. Рыцарь нежно, но нетерпеливо смотрит на него, прикусывает свою нижнюю губу, тяжело дыша, а затем тоже кивает.       − Когда вас выведут, не обращай ни на что внимания, просто иди очень быстро, не оборачиваясь, налево по тропинке, где дерево красной лентой обмотано, а потом через решетку. Поймешь, где, — отдает указания похититель, пока расширенные зрачки мечутся по лицу, по которому, видимо, он скучал.       После очередного утвердительного кивка пациента, Тэхен резко дергается вперед, быстро чмокает родные губы и спешно начинает спускаться по конструкции подъемного крана вниз. Чонгук, лбом прислонившись к решетке, следит за каждым движением. Его бросает в холод, в жар; ему плохо, хорошо, великолепно; ему грустно, радостно, смешно, волнительно… Всего пара минут с Тэхеном, а он снова, черт возьми, живее всех живых…       Спустя несколько бесконечно долгих минут до Чонгука донесся громкий хлопок знакомого звука взрыва. Он подавил смешок, поджав губы, и принялся терпеливо ждать. После второго хлопка весь этаж загудел, словно общественный транспорт оживленного мегаполиса. В его палату влетел санитар, отпирая дверь, и вместе со всеми спешно повел на улицу в направлении главного выхода, а не заднего дворика. Паника, суматоха, непрекращающиеся звуки глухих взрывов со всех сторон, куча дыма, крики… Чонгук единственный в этой обстановке счастливо улыбался и громко смеялся, словно настоящий псих. Но ему было уже плевать. Он бежал по нужной дороге, отбившись от хаотичной толпы. Он бежал к Тэхену.       Тропинка небольшого сада заворачивала в обратную сторону возле забора. В этом месте высокие прутья были подпилены в нескольких местах, образуя небольшой лаз. Беглец рванул в него и, пробежав потом еще несколько метров, оглядываясь по сторонам, заметил вдалеке знакомый бирюзовый фургончик. Он бежал к этому дому на колесах, словно к родному. Шаг замедлился только в паре метров от автомобиля. Тэхен стоял возле пассажирской двери, опираясь на нее спиной и скрестив ноги, задумчиво склонив голову и разглядывая приближающегося беглеца.       − Это косяк? — удивленно приподнимает бровь Чонгук, рассматривая сигарету в руках у маргинала, не до конца понимая, откуда сейчас внезапно появилось странное напряжение между ними, которого не было всего несколько минут назад в палате. Он хотел сгрести Тэхена в свои объятия, целовать, прижимать к себе, но почему-то… В данный момент… Что-то будто останавливает их обоих…       − Это самокрутка, — усмехаясь и протягивая. − Один из местных санитаров угостил, а мне так понравилось, что я спиздил у него весь портсигар. Подумываю, может, вообще на них перейти. У обычных сигарет теперь такой дрянной привкус, − хмыкает рыцарь.       Чонгук перенимает самокрутку и крепко затягивается плотным дымом, пока Тэхен отлипает от автомобиля и направляется к водительскому месту. Младший задумчиво делает еще несколько затяжек, отбрасывает окурок в сторону и ныряет в салон.       − А Юнги в курсе, что у тебя ключи от его фургончика? — осматривая на удивление опустевший дом на колесах.       − Ну, минут через пятнадцать, когда он не обнаружит тачку на условленном месте, до него начнет доходить, что та обнимашка была не только благодарностью за помощь в твоем вызволении из очередной башни…. Минут через сорок он доберется до своего логова и в кипе наваленных вещей из этого фургончика обнаружит Жаклин…       − Он же ее… − пропускает воздух сквозь зубы и морщится.       − Ага… — поджимает губы маргинал. − Разъебашит в щепки… − болезненно морщится, а затем переводит взгляд на пассажира, становясь привычно нахальным. − Так что, либо мы с тобой сейчас быстренько перепихнемся тут на матрасике, ты вернешься обратно в дурку, пока тебя не хватились, Юнги получит обратно свой фургончик, а я незаметно заберу назад Жаклин, либо….       −… Надеюсь, ты достойно с ней попрощался… − откидываясь на спинку и упрямо глядя в лобовое стекло.       Они оба хмурятся от возникающих в голове образов смерти Жаклин в лапах разъяренного Сахарка.       − Чимин его вечером набухает в хлам… − тихо произносит младший.       − Ага… — снова поджимает губы Тэхен, прекрасно понимая, о ком они говорят. — Я с ним поспорил, что он никого не найдет для Юнги… У них должно быть все хорошо…       − У них будет, — согласно кивает беглец, возвращая взгляд водителю.       − Чонгук… − негромко обращается маргинал, то ли смущенно, то ли неуверенно, то ли боязливо поглядывающий исподлобья. − Ты же понимаешь, что нет никакого города, в котором постоянно проходят рейвы?.. — беспокойно сводя брови. — Я не приведу тебя в единую точку гармонии… Для меня… Понимаешь… Вся земля — Утопия. Пока ты где-то находишься, где-то находится рейв…       − Ну, если ты меня все это время держал за такого идиота, который это не просек, то нам предстоит еще долго обсуждать эту хуйню…       Тэхен давится смешком.       − Я с тобой, Тэ, — ласково и без единого сомнения в голосе четко проговаривает. — Да и ты ж помрешь без меня, кто твою шкурку спасать из лап смерти будет? — самодовольно подначивает.       − Ой, как загордился, — фыркает похититель, давя смешок. — Ты спас меня всего-то разочек. А я тебя сколько раз вытаскивал из клеток?       − Разочек? — удивленно вскидывая бровь. — По моим подсчетам это было раза три.       Тэхен смешливо и возмущенно загорается, приноравливаясь влиться в задорную перепалку, но сразу же резко гаснет, снова становясь серьезным.       − Чонгук, я не шучу, — немного погрустнев. — Ты должен понимать, что это не ночная вылазка, после которой на утро ты сможешь вернуться обратно в свой мир… Это жизнь, полная непривычной тебе бедности, грязи и холода. Это выбор, сделав который, однажды ты, и правда, можешь пожалеть. Если ты проснешься в какой-то дыре рядом со мной и поймешь, что в этот самый момент твое утро могло начинаться с идеально отглаженного костюма, в роскошном особняке, со свежевыжатым соком на завтрак, который тебе подает гувернантка на балкон с шикарным видом… Я знаю, как выглядит ненависть в чужих глазах и… Я, наверное, больше смерти боюсь однажды увидеть ее в твоих…       Младший тяжело выдыхает, откидываясь виском на подголовник, и пронзительно смотрит в ответ.       − Телефон ты отдал моему отцу, потому что хотел, чтобы я увидел ту фотографию.       − Я ее себе распечатал, — неловко усмехнувшись.       − С какого момента, Тэ? С какого момента ты допустил мысль, что мне есть место в твоей Утопии?       — … Не знаю, — отводя взгляд. — Может, когда мы сидели на той автомобильной свалке и смотрели вместе на горизонт… Или когда ты пытался подавить смех после истории о происхождении прозвища Сахарка… Или… Может, в самую первую встречу промелькнула такая быстрая мысль…       − В первую встречу? — удивленно распахивая глаза.       − Ты курил… В школьной форме… В подворотне… С белым платочком… − поясняет, замявшись. — И… не знаю… показался мне таким смешным… неоднозначным, противоречивым… любопытным… Ты хотел узнать мой мир… А я хотел показать… Старался тебя сильно не шокировать, боялся оттолкнуть… Уроки те… я тогда еще сам не понимал, но, похоже, я с самого начала пытался тебя научить…       − Жить с тобой? — ласково договаривает, нежно улыбаясь.       Тэхен смущенно поджимает губы, бросая неуверенные взгляды.       − Ты знал мой ответ, когда пришел за мной сегодня, Тэ.       − Я надеялся, но… Обычно у меня хватало сил победить собственный эгоизм, но с тобой, кажется, я проигрываю…       Чонгука осеняет. Не о данном Юнги прозвище «Существо» ему нужно было думать, а о выбранном маргиналом самому себе прозвище «Ви»… Виктори… Победа… Тэхен побеждал сам себя, защищая других, причиняя самому себе боль… Его награда и его наказание… Но с Чонгуком его привычный концепт не работает. Как и у Чонгука не работает ни один привычный концепт с Тэхеном… Они оба просто хотят быть друг с другом. Странная, непонятная, но глубокая и непреодолимая связь, которая сильнее всех сложившихся в головах установок… Тэхен просто его… мерзкий, блять... бесполезный, но прикольный... такой, который беднее битника, но богаче шейха... какой-то дурацкий... парадоксальней мироздания... живой... дифференциальный... индивидуально-романтичный... девиантный, как исконный рейв... антагонистический... откровенный... предупредительный... невозмутимо терпеливый... пиздец, какой щедрый... единственный…       − … мой андерграунд, — с придыханием произносит Чонгук, со всей своей любовью вглядываясь в медовые радужки и нежно беря маргинала за руку. — Урок номер один — я вижу только горизонт. А ты?       − Над формулировками твоих законов еще придется поработать, — давится смешком Тэхен.       − Ц, — якобы разочарованно откидываясь затылком на подголовник. — И над твоим подходом к романтичным моментам.       − А… ой, — едва сдерживая рвущуюся улыбку, — то есть это был романтичный момент?       − Забудь, — тоже давясь смехом. — Поехали уже, или ты ждешь, пока меня тут в таком виде искать не начнут?       − Я там твои вещички из хендайчика прихватил, кстати, — улыбается водитель, большим пальцем показывая назад, и заводит мотор.       − Ты хендайчик нашел? — удивленно приподнимает бровь Чонгук, дотягиваясь до своей полюбившейся кожанки и натягивая ее поверх больничной пижамы, несмотря на летнюю жару за окном.       − Нас люди Фрейзера в нем на тот склад и привезли вообще-то, когда ты отключился, — ухмыляется маргинал. — Я его не то что нашел, я его еще и продал. По дешевке, конечно, выглядел он жуть как непотребно, но на первое время нам хватит… А потом заработаем. Не забыл, как драм-машиной пользоваться? А то я и ее из театра прихватил… Жаклин же теперь с нами нет…       − Амнезией, знаете ли, я тоже не страдаю, — с издевкой цитирует его слова младший, прорываясь смехом вслед за маргиналом. — Кстати… Можем на почту заскочить?.. Мне открытку прикупить нужно.       Водитель утвердительно кивает и трогается с места, пока пассажир ощупывает карманы своей куртки, извлекает оттуда какие-то свои документы и золотую карту. Документы летят на матрас в салоне, а карта с хрустом трескается пополам и вылетает в окно, одиноко и жалко падая на разгоряченный асфальт.       − Пафосно — пиздец, детка, — смеется маргинал, набирая скорость.       − А то твое появление в пять утра в окне таким не было, — подначивает в ответ, заражаясь звонким смехом.       Да, в некоторых моментах, похоже, Чонгук навсегда останется для Тэхена «деткой». Ну и пусть. А Тэхен навсегда останется его андерграундом. Его тысячей bpm до разрыва аорт… и даже после.

***

***